неожиданное. Он как-то резко заволновался, и сам схватил меня за плечо, и взгляд его вдруг стал осмысленным, и, в упор глядя на меня, он тихо, быстро-быстро, заикаясь, забормотал:
– Я все помню, я помню, что они делали, как они издевались, я все помню, но я не хочу помнить, а ты мне напоминаешь, зачем ты это делаешь? Зачем?
– Ну… – я страшно растерялся. – Просто спросить хотел, ничего такого… Не нервничай, пожалуйста…
– Зачем ты хотел спросить? Зачем, Костя, ты хотел спросить? – бормотал он, почти захлебываясь. – Тебе надо знать? Зачем тебе надо знать, что я чувствовал, что я думал, как я отмывался от зубной пасты, как мне было плохо, как я плакал всю ночь и боялся, что они вернутся, а тебя не было, хотя – что бы ты сделал, да, я понимаю, но все-таки я был там в комнате один, совсем один, один – с ними, а тебя не было… Ты хочешь, чтобы я тоже спросил тебя? Спросил, почему ты убежал? И – почему они тебя отпустили? И – где ты был, пока они продолжали меня мучить? Да? Ты этого хочешь, хочешь, хочешь?
Он весь трясся, и бормотал, и все крепче и больней сжимал мне плечо, а я даже не мог вырваться, так был потрясен и испуган.
– Костя, ты что… Ну успокойся, пожалуйста… – все повторял я, оглядываясь – мне казалось, что на нас уже все смотрят, но – к счастью, все были заняты подготовкой к отчетному концерту, листали ноты, настраивались, слушали последние наставления Игоря Николаича…
– Да, я – Костя, и ты – Костя, – яростно бормотал он. – Ты – как я, я – как ты, мы похожи, только у тебя все будет, потому что ты – талантливый, и Снежана тебя любит, и родители у тебя здоровые, и все у тебя будет хорошо, хоть ты и не вылечишься никогда уже… А у меня никогда, никогда не будет ничего хорошего. Они говорят, что я – аутист… – Он снова вперяется в даль, но продолжает быстро-быстро: – Что я не от мира сего, им сперва врач сказал, а потом они сами решили, и пошло-поехало… Ну, может, оно и так, а может, и нет, просто у меня такие родители… Вот такие родители, они не виноваты… Я не слышал человеческой речи, как родился, и как потом рос – никогда дома не слышал…
Я ничего не понимал и только потрясенно слушал, уже не пытаясь от него отцепиться.
– Вот и кажется, что ребенок какой-то странный, я и был странный, наверное, и не говорил долго, и весь в себе… Мне было плохо, да, мне было очень плохо в обычном садике, и в обычной школе, где у всех были говорящие родители, а мои молчали, всегда молчали… Но они все деньги на меня потратили, всю пенсию свою… На психологов и на логопедов… Меня учили, учили по картинкам, учили узнавать мир, и как называются предметы и животные, учили, учили… И первое, что я сказал, сам наконец сказал: «Уж»! Там, на картинке в книге, был уж. И внизу было написано про него, где он обитает и чем питается… И это первое, что я смог прочесть и сказать вслух!
И они так были рады, папа и мама, они не слышали меня, но они поняли, что я – сказал! Они так были рады… И я ходил в обычный садик, и в обычную школу, но мне было тяжело, меня мучили, все мучили, меня никто не любил, никто, и только музыка меня спасала, понимаешь? Только музыка! Я ее слышал всегда и везде, я шел по снегу и слышал ее, снег хрустел в такт, и скрипки везде, и балалайки… Я слышал музыку, и слух у меня нашли абсолютный, и родители были так рады, что я не совсем бесполезный оказался, и я пошел в оркестр, и я все понимаю, я давно уже понимаю, что говорят, и понимаю, что происходит, но я не хочу, чтобы другие понимали, что я понимаю! Лучше я буду не понимать, когда меня мучают! Игорь Николаич добрый, ему главное, чтобы я играл хорошо, остальное – неважно… Он добрый, а другие мучают… И эти мучили, там, в комнате… Я не спал, я чувствовал, как они меня мажут… Как что-то говорят и смеются, и глаза их видел… Я все понимал, но я не хотел понимать, и не хочу, и не буду! Зачем ты меня спрашиваешь? Если со мной что-то случится, родители не переживут, у них, кроме меня, никого, и у меня никого, кроме них, и я не хочу ничего знать и помнить, не хочу, не хочу, не хочу!
На нас стали обращать внимание. Он тоже это заметил. Быстро отпустил мое плечо, взгляд его снова стал равнодушным, поверх меня, поверх всех, будто выключился, он отпустил меня, провел пальцами по струнам своей домры – и забормотал: «Уж. Уж обыкновенный. Уж».
Все снова потеряли к нам интерес.
А он все водил пальцем вверх-вниз по струнам и все бормотал…
А я все не мог от него отойти почему-то. Он тогда покосился на меня и, заикаясь, проговорил:
– Уж обыкновенный… Обитает на территории всей Европы и значительной части Азии… Также его можно повстречать и в Северной Африке… Имеет до полутора метров в длину… Уж, уж, уж обыкновенный…
Наконец я с трудом отошел от него. Я не все понял из того, что он говорил, и заикание его мешало, и мой страх, понял только, что родители у него почему-то не могут говорить. И что ему еще хуже, чем мне. Я хоть про ужа не бормочу…
А площадь перед парком заполнялась народом: весенний концерт, майский праздник, все такое… И многие подходили к нашей сцене в ожидании музыки.
А я стоял, вглядывался вдаль, смотрел по сторонам, ждал, когда придет Снежана, все еще с ужасом думая про несчастного своего тезку – Костю-«ужа»…
– О, здравствуй! – это Игорь Николаевич подошел. – Молодец, что пришел!
Улыбается, радуется… Хороший он все-таки, дирижер наш!
– Как себя чувствуешь? – спрашивает.
– Да так, – говорю…
Что тут скажешь?
– Пойдем в автобус, там твоя балалайка.
Мы пошли с ним в автобус, он вытащил из груды футляров балалайку, подал:
– Давай, настраивайся пока, скоро начнем! Ты все партии помнишь, точно?
– Да так…
– Ну ничего! – улыбается Игорь Николаич. – Что не вспомнишь – будешь вспоминать по ходу, тем более – ноты перед глазами, да?
Да.
Я снова поднимаюсь на
