знаю… – тихо сказала Снежана. – Все так непонятно сейчас, ты согласен? А мама говорит – тут будет все хуже и хуже. А там у нее тетя Лиза, подруга… Она давно переехала, и вообще говорит – все хорошо будет, только язык надо выучить, ну, я бы выучила…
– Больная!
– Заткнись, достал!
Ее родители всё шумели в комнате, а мы всё стояли в коридоре.
– Так вы ж не уедете, получается, – говорю. – Если отец запретил.
– Мама говорит: он разрешит, просто поиздевается – а потом разрешит. С ним всегда так. Вот он пока издевается… А потом – разрешит… – совсем тихо закончила Снежана.
Родители выскочили в коридор.
– Напиши согласие! Дай нам уехать!
– Это моя дочь, и я решаю, ехать ей или оставаться, ясно, дура?
– Это и моя дочь тоже!
– А вот давай у нее самой и спросим! – крикнул папа и подлетел к нам.
– Здрасьте, – машинально говорю.
– Ты еще кто такой? – взревел отец.
Он был тоже невысокий и в очках, но при этом злой. Люди в очках тоже бывают злыми, что поделать. А может, и не злой. Может, он просто боится, что будет скучать по дочке, вот и не отпускает.
– Ты кто?! – снова рявкнул отец.
– Я Костя, – отвечаю.
– Вот, отлично! Спросим у молодого человека! – почему-то обрадовался отец. – Вот как ты считаешь: те, кто уезжает, – они предатели или как? А?
И впился в меня ожидающим взглядом.
А я знаю? Ну, мне кажется, нет. Какие же они предатели? Что они предают или кого? Уезжают и уезжают.
Я и говорю осторожно:
– Думаю, не очень…
– Что «не очень»?! – возмутился он. – Не очень предатели? Это как?
Я стушевался и замолчал рядом с совсем поникшей Снежаной.
– Нельзя быть не очень предателем – можно или быть им, или не быть! – отчеканивая каждое слово, кричал ее отец. – И вот – те, кто дезертирует, да еще в такое тяжелое время, кто бежит к нашим врагам, а Родину бросает, эти люди – предатели! Они все равно что мать бросают! И я не хочу, чтобы моя дочь стала как все эти… Которые Родину продали за бигмак, понимаешь!
Он повернулся к матери Снежаны:
– Ты мотай куда хочешь, хоть в Антарктиду, а ее я не отдам! Ты ж сама не хочешь уезжать, правда, дочь? Ну что я, неправ, а? Нет, вы скажите, у нас свобода мнений, вы не бойтесь! Вы скажите, предатели! Не прав?
Снежана тихо всхлипывала, опустив голову.
Мне было ее очень жалко.
И маму ее было жалко. Она тоже чуть не плакала в этом узком коридоре.
И я, совершенно неожиданно даже для себя, вдруг ляпнул:
– Не правы.
– Что? Что ты сказал?! – Отец так удивился, что подумал, наверное: послышалось.
– Вы не правы, – сказал я, стараясь говорить как можно спокойней и при этом тверже, хотя внутри все тряслось, да и снаружи тоже, особенно руки. И в туалет страшно хотелось, я ж так и не сходил… – Неважно, кто едет и куда. И почему. Предать – это… Это когда вот тебе верят, тебя любят, ты наобещал кучу всего, а потом р-раз – и пропал! Вот это предательство. А когда не верят и не любят, и ты никому ничего не обещал – то это значит, ты просто уехал, и все.
– Ты посмотри, какой умник выискался! – крикнул отец. – То есть ты хочешь сказать, что Родина нас не любит?! Родина, которая вскормила, вспоила, дает, понимаешь, образование, работу?!
Тут я не знал, что ответить.
И снова замолчал.
– «Любит – не любит»! – откликнулась наконец мать. – Жизнь – не ромашка. Даже если б любила, мы не обязаны отвечать взаимностью. У нас свобода мнений, сам же сказал… Забери заявление!
– А я говорю – пусть она сама скажет, хочет ехать или нет! – снова взвился отец. – Я все равно не отпущу – но, по крайней мере, пойму, кто у меня дочь – человек или… или крыса!
Снежана молчала и всхлипывала.
И я молчал.
Мать тихо проговорила:
– Завтра вечером поезд… Еще сутки тебя уговаривать, унижаться перед тобой, на колени вставать? Хорошо… Давай. Давай я встану на колени.
И мама стала нагибаться к полу, и тогда Снежана кинулась к ней и закричала:
– Мамочка, не надо!
– Посмотри, до чего ты дочь довела, истеричка! – прокричал отец.
– Отпусти, отпусти! – хрипло кричала в ответ мать.
– Да ну тебя! – Отец махнул рукой и нервно заходил по коридору.
– Отпусти нас, отпусти!
– Да иди ты!
– Отпусти!! Слышишь, я умоляю, я что хочешь сделаю, отпусти!
Снежана с ужасом смотрела то на мать, то на отца, но всё стояла между ними, и родители перекрикивались через неё.
– Мамочка! Папа! Не надо! Не надо, слышите?
– Напиши согласие! – кричала мама. – Напиши, слышишь, изверг? Пятнадцать лет мучений! Пятнадцать лет! За что?
– Мама! Папа!
Да что за фигня-то! Я тут совсем не вписываюсь. Нигде не вписываюсь. И тут тоже. Все как обычно. Но я почему-то почувствовал, что только я смогу это прекратить. И прекратить надо быстро. Сейчас же! Только – как?
Да, как я могу это прекратить, такой весь интеллигентный и нерешительный? Как же я себя ненавижу! Я даже притвориться сумасшедшим не могу, как домрист Костя, – всяко полегче было бы… С сумасшедшего и взятки гладки. А так – ну что я, кто я, зачем я? И – тут, сейчас, зачем, и вообще? Вот только стою, Снежану смущаю, ей и без того плохо, а еще и стыдно, что я весь этот скандал вижу…
Кто я, и что я, и зачем? А пузырь все болел, все тянул, и больше всего мне сейчас надо в туалет, срочно, но – как? Только и могу, что стоять рядом со Снежаной, скрипеть зубами от боли и стыда – стыда за то, что ничего не сделаю, ничем не помогу, ни ей, ни себе, никому…
Почему он такой злой, почему, почему все такие злые и жестокие – и Жмакин, и Малюк, и отец Снежаны? Да, хороших людей много, может, даже больше, чем плохих, но – почему хорошие обычно ничего, совсем ничего не могут сделать с плохими, почему должны только терпеть их и только верить, что когда-нибудь и злые же помрут наконец!
Будь оно все проклято, и будь они все прокляты – те, кто и моим родным жить не давал, и мне не дает, и Снежане, будьте вы все прокляты, слышите, будьте прокляты!!! Почему я ничего не могу, почему?!
И скрипки яростно заиграли во мне, быстро
