покоя, ни мира
И лютый кусает мороз?
И стынет моя цирковая квартира,
И красный повесил я нос?
Папа вдруг вскакивает и начинает приплясывать, и все смотрят на него сперва с некоторым ужасом, а потом даже с интересом.
– Но – я вскочу и перекувырнусь,
И скорчу уморительную рожу!
И клоуном еще я к вам вернусь,
И грусть-печаль весельем уничтожу!
Назло чуме, войне и всем ветрам
Нос подниму, цветной колпак надену —
И выбегу, ворвусь я на арену,
Па-рам, па-рам! Па-ра-ру, па-ру-рам!
Папа замечает, что на него смотрят, а один мальчик даже негромко говорит маме, почти восхищенно:
– Этот дядя – артист, я его в театре видел!
Папа слышит это, гордо косится на меня и, довольный, продолжает:
– Я – Клоун, но – старый: хриплю и хромаю…
Быть может, пора на покой?
И мир я спасти не смогу, понимаю…
Кому же я нужен такой?!
Но только застыну, тоской окольцован,
В угрюмой, зловещей тиши,
И зрители крикнут:
«Ты нужен нам, Клоун!
Еще хоть чуть-чуть посмеши!»
Папа смахивает слезу, торжественно поднимает руки и лицо к потолку.
– И я вскочу и перекувырнусь,
И скорчу уморительную рожу!
И клоуном еще я к вам вернусь,
И грусть-печаль весельем уничтожу!
Назло чуме, войне и всем ветрам
Нос подниму, цветной колпак надену —
И выбегу, ворвусь я на арену,
Па-рам, па-рам! Па-ра-ру, па-ру-рам!
Папа раскланивается.
Тут все как зааплодируют, даже продавщица!
Папа, весь довольный и красный, садится наконец на место.
И я им горжусь. И думаю, что он все-таки очень хороший – и артист, и вообще. И он тоже немножко Пьеро – потому что в основном грустный, но если посмотреть на его лицо под определенным углом, да еще после того, как он подлил себе в кофе, – то и веселый тоже.
Мальчик, который папу узнал, прямо такими огромными глазами на него смотрит… Нет, правда горжусь! И на премьеру обязательно приду.
—
И мамой горжусь.
Я домой пришел – она сидит, опять чего-то пишет.
Я спрашиваю:
– Что пишешь?
Она говорит:
– Да вот сказку новогоднюю, в ДК будет утренник… Замучилась. Пойду чай поставлю.
Мама ушла на кухню ставить чай, а я быстро посмотрел в ноутбук и прочел там:
Ель сверкает яркими огнями,
Землю снег укутал в покрывало,
Дед Мороз скрипит уже санями…
Как же это все меня достало!!!
Бедная мамочка. Как же ее, действительно, все это достало. Обязательно книжку ей издам, как только смогу. С лирическими стихами. А сейчас надо срочно в туалет, как всегда… Как же это все меня достало тоже!!!
Но хорошо, что есть мама и папа. И Степа. Он часто заходит, сидим, болтаем. Про Сивую Маску он уже молчит. Чтоб меня не бесить. Хотя нелегко ему это дается, вижу…
– Как же ты теперь? – спрашивает Степа.
– Не знаю, – говорю. – Пока так. С колледжем не получается, ни с чем не получается из-за этой моей болезни… И никак не вылечить, врачи говорят. Потому и инвалидность пока дали.
– Но это все-таки очень странно, – осторожно говорит Степа. – Я вот в туалет утром схожу, а потом уже – только днем. Все равно же какое-то время накапливать- ся должно. А у тебя, получается, все время накаплива- ется? Откуда ж оно берется?
Я пожимаю плечами.
Степа смотрит с сочувствием.
Я ему давно уже рассказал про ту ночь, про Жмакина и Малюка, про зубную пасту, про холодный подоконник… Он все понимает, но не понимает, почему у меня из-за этого что-то в голове так сломалось, что на мочевой пузырь повлияло.
– Так не только на мочевой, – говорю. – У меня и пальцы трясутся, видишь… И мысли всякие…
– Какие?
– Ну вот – я начинаю думать о чем-то и не могу остановиться. И у меня мысли становятся как будто в столбик, типа это – стихи, только – без рифм. Понимаешь?
Степа кивает, но я-то вижу, что не понимает он ничего. Ну и ладно. Главное, что он приходит ко мне. Главное, что он – настоящий друг.
– Но ты на балалайке же играешь все равно? – спрашивает Степа.
– Ну да, играю… Вот она, моя балалайка. Игорь Николаич дал. Сказал: тренируйся пока. Может, через год тебе получше станет, и тогда поступишь. Я тренируюсь… Но не очень получается, правда. На гитаре лучше выходит.
Да, на гитаре лучше выходит, еще и дядя Витя мне аккорды показывает разные. И разные способы игры: бой-восьмерка, который у меня так и не получается, и щипок, и арпеджио, и много чего еще…
Дядя Витя тоже неплохой на самом деле. Не папа, конечно. Но все-таки.
Он мне как-то сказал, очень смущаясь, мы маму ждали у подъезда… Сказал мне:
– Костя, а как бы ты отреагировал… ну… если бы мы с мамой твоей… ну… вместе, что ли, стали бы жить?
Ну, не хотелось бы, если честно. Я тут, понимаешь, в туалет постоянно бегаю, мне и так от всего этого стыдно и противно, а тут еще и чужой человек будет… Мне было бы лучше, чтоб он вот так – приходил и уходил. Но не скажешь же ему правду: обидится. А зачем его обижать? Он хороший так-то. И я сказал:
– Ну…
И больше ничего.
И дядя Витя грустно ответил:
– Понятно…
И я, чтоб он совсем не расстраивался, спросил его:
– А покажете, как играть «Бразильский крейсер»?
Я, конечно, уже давно знаю, как его играть. Что там играть: четыре аккорда… Но пусть дяде Вите будет приятно, что он – нужен.
И вдруг дядя Витя положил мне руку на плечо. Крепко так за плечо взял.
Я удивленно на него посмотрел.
А он смущенно – на меня.
– Ничего, – говорит и головой чуть дергает от смущения. – Ничего, брат Костя. Все хорошо будет. Все будет хорошо.
– Ага, – сказал я.
И он тогда руку с моего плеча убрал. Но я еще долго чувствовал ее спокойную и добрую тяжесть.
20
А «Бразильский крейсер» я хочу прямо наизусть выучить: эту песню пел прадедушка, и я хочу ее петь. И «Бай мир бисту
