и зло, и яростно закачался коридор… И я вдруг, помимо собственной воли, схватил флакон с одеколоном – в коридоре эти флаконы стояли на тумбочке – и ка-ак тресну им об стену! Флакон разбился, одеколон пролился, терпкий запах поплыл по коридору, и я вспомнил тошнотный запах зубной пасты – там, в общаге… И все сильней хотелось в туалет, но я терпел… Стоял с острым осколком флакона – и глядел на них на всех.
Они замерли, как будто кино резко остановилось, и смотрели на меня. А я стал говорить и сам не понимал, почему это говорю и как так получается у меня… Что-то вроде:
Если вы не отпустите Снежану,
Я проткну себя этим осколком.
Я не могу без нее,
Но если ей так будет лучше,
То пусть она уезжает.
Я не знаю, что будет здесь дальше,
Но, что бы ни было,
Ни вы, ни кто другой не имеет права
Называть ее предателем.
Такие, как вы, —
Делящие людей на наших и не наших,
На своих и врагов,
А на самом деле
Просто ненавидящие всех вокруг —
Вы и есть враги,
Враги всему миру,
А мир вам не враг,
Но вы не можете жить без врага.
Зачем всегда и везде искать врагов?
Разве не лучше искать друзей?
А уехать —
Это не предать.
Это просто уехать.
Если вы не отпустите Снежану,
Я проткну себя этим осколком,
Если она останется с вами,
Она станет злой и жестокой
И ненавидящей всех вокруг,
Она станет такой же, как вы,
А я этого не хочу.
Я хочу, чтоб она всегда оставалась
Такой же милой и доброй,
Маленькой и в очках,
И щурилась в ноты,
Пусть она будет далеко-далеко
И я никогда больше ее не увижу,
Только пусть она будет подальше от вас.
Если вы не отпустите Снежану,
Я проткну себя этим осколком,
Я проткну, слышите, блин,
Я проткну, слышите,
Я проткну.
Я.
– Да пошли вы все! – хрипло крикнул отец. – Дам я это чертово согласие, катитесь куда хотите!
– Я не верю тебе, я тебе не верю, – бормотала мама.
– Да черт вас дери! – Отец вытащил телефон, набрал номер. – Але! Миша! Там это… Я сейчас заеду, напишу согласие… Срочно надо, да… Ты на месте? Сможешь быстро сделать? Они завтра сматываются уже… Да… Мне сегодня надо… По кочану! Передумал, значит. Да, подъеду, жди! С меня причитается!
Отец сунул телефон в карман, открыл дверь, обернулся к нам… Посмотрел… На меня с осколком флакона, в луже одеколона. На бывшую жену. На Снежану с мокрым от слез лицом.
– Скажите мне спасибо, – сказал он тихо. – Особенно за то, что Мишка – нотариус и все по-быстрому оформит… Мишка – человек! Не зря я его в школе от старшаков защищал… А вы… Будьте вы прокляты!
Он пошатнулся, как пьяный, – может, запах одеколона ему в голову ударил, а может, тоже нервы.
– Спасибо… – чуть слышно ответила мама.
– Иди ты со своим «спасибо»! – снова закричал он. – Будьте вы все прокляты, иуды! Не будет вам счастья! Никогда не будет, так и знайте! И ты – ты мне больше не дочь! Всё!
Он ушел.
И я как-то сразу весь обмяк. Осколок выпал у меня из кулака, и я увидел кровь на пальцах, видимо, все-таки порезался, и пальцы все тряслись… Я пробормотал:
– Извините…
И – убежал в туалет.
И туалет тоже был весь потом в крови.
А потом Снежана бинтовала мне пальцы.
18
А потом мы стояли в ее дворе, среди качелей и турников, она была в белой куртке, довольно теплой, но все равно чуть дрожала – холодно, холодно, у нас всегда холодно, даже весной, тем более – уже вечер…
– Извини, – бормотал я. – Что-то я это… Но зато получилось. Главное, теперь вы можете лететь.
– Спасибо тебе, – тихо говорила Снежана и смотрела на меня не отрываясь, и я не знал, куда деваться от ее взгляда, вертел головой туда-сюда. – Мы улетим, но – мы же вернемся, ты согласен? Мы вернемся, когда… когда… Ну, понимаешь, сейчас все эти события… А у меня же прадедушку сюда сослали, ну вот мама и плачет… Ну… Понимаешь?..
– Понимаю, – говорю. – Мои же тоже репрессированные.
– Ну да, вот и мои… – почти шепчет Снежана. – Опять мы с тобой похожи. Дай руку, брат.
Ее тонкие
мягкие
пальцы
– Ужасное было время, ты согласен?
– Да. Оно было, но оно кончилось. И это кончится. Обязательно. И вы вернетесь.
– И мы встретимся, обязательно, – уже почти одними губами говорит Снежана.
– Ага, – киваю. А сам, как обычно, в туалет страшно хочу. Да блин!
…Уже совсем стемнело. Стоим у ее подъезда.
– Ты совсем какой-то напряженный, – замечает она с тревогой. – Сильно расстраиваешься? Я же буду писать. Ну что ты?
И держит,
держит мою руку
в своей
И я тогда все ей рассказал. Про ту ночь, про Малюка со Жмакиным, про непонятное бормотание их, и про гипнотические глаза, и про зубную пасту, и про ночной холодный подоконник. И что теперь – вот, бегаю в туалет постоянно, и никакие таблетки не помогают, даже от психики. И так, наверное, будет всегда. И нужен ли я тебе такой? И, может, и хорошо, что мы больше не встретимся? Найдешь там себе какого-нибудь нормального парня да и забудешь меня.
Ты нормальный парень,
Понимаешь?
Ты самый нормальный
Из всех, кого я знаю.
Самый нормальный,
Самый добрый и самый светлый.
Я буду писать,
А потом мы встретимся.
Обязательно.
Ты нормальный,
Ты не такой, как все,
Не потому что – хуже,
А потому что – лучше.
Лучше всех.
Запомни это, пожалуйста,
Потому ты так и страдаешь…
Чем человек нормальней,
Тем труднее ему жить —
И здесь, и вообще.
Вот мы стоим на остановке
И ждем автобуса,
Вот сидим в кафе и пьем
