ехал за границу, он может запретить… Заявление о несогласии называется. И он вчера маме позвонил и говорит: не отпущу, написал заявление, нечего ей там делать, ну и все такое… Мол, мама, если хочет, пусть едет – а меня он не отпустит, и все. И говорит, что пусть я с ним буду жить, а мама пусть улетает куда хочет. И мы не знаем, что делать, мама плачет, я тут ее успокаиваю… Завтра самолет, а он это заявление написал!»
И я не понимал, что ей ответить и чем помочь, я только знал, что ей сейчас очень плохо, она переживает за маму, и отца, наверное, тоже любит, хоть он сперва ушел, а теперь запретил ей выезд… Но, может, она и сама не очень хотела уезжать? Может даже – из-за меня… В общем, ничего не понятно, но главное – я должен быть сейчас рядом!
И я стал быстро-быстро наговаривать в телефон:
«Адрес, напиши мне адрес, я приду, просто приду, ненадолго, пожалуйста!»
И она написала адрес, я по карте посмотрел – можно быстро добраться, если бегом, отсюда всего минут двадцать пешком… А то автобуса пока дождешься, да и не могу я сейчас спокойно стоять на остановке и ждать автобуса! Побегу. Главное, чтоб телефон не разрядился, чтоб я по карте мог смотреть, куда бежать!
Я подлетел к столику, где мои сидели, говорю, а сам прямо захлебываюсь, как тот мой тезка домрист:
– Мне надо, очень надо, срочно надо уйти, спасибо вам огромное, но – там проблемы… надо помочь…
Они смотрели на меня недоуменно, а папа еще и грустно.
Но я выскочил из кафе и пулей побежал. Даже про туалет забыл, хоть и сильно хотелось, как всегда… И я бежал и думал – надо скорей к ней, и – надо скорей в туа-лет, и когда я прибегу – мне придется сперва идти в туалет, и как это стыдно, а что делать? И зачем все так вышло? Ну зачем?! Но – мне надо, надо быть сейчас с ней, и я бегу, и я прибегу, я ничего не изменю и не утешу ее, но я просто не могу сейчас быть не рядом.
И я бежал, и бежал, и страшно хотел в туалет, и бежал, хромая, но бежал, и в туалет надо, и бежал, и думал, и в туалет, но – надо, и мысли путались, и все смотрел по карте, чтобы не побежать не в ту сторону, карта иногда глючила, и я останавливался, крутился на месте волчком, пытаясь снова поймать правильное направление, и морщился от боли в мочевом пузыре, и находил направление, и снова бежал.
И думал, как стыдно,
Что убежал из «Чародейки»,
Оставил маму, и папу, и Степу в недоумении,
Но что делать,
Что делать,
Я им все потом объясню
И всех утешу.
И маму с ее стихами про мэра,
И папу с его театром и воспоминаниями обо мне,
И Степу с его Сивой Маской.
Я всех пойму и всех утешу,
И они простят меня,
Но сейчас мне нужно быть там,
Где Снежана,
Такая маленькая и в очках,
И так мило щурится в ноты,
И на снег щурится.
Знаете, когда выходишь из ДК,
А вокруг снег, снег, снег.
У нас везде и всегда снег.
Белый, белый, белый, белый,
ослепительно белый,
всегда снег, круглый год,
год за годом.
И прадедушка, и прабабушка,
которых сослали сюда давно-давно,
ни за что сослали из их южных городов,
они тоже видели этот снег,
они тоже тонули в этом снегу,
и однажды они привыкли к этому снегу,
и однажды ушли в этот снег навсегда,
их могилы на старом кладбище
заносит этот снег,
заносит, заносит, заносит.
и вот я через много лет
бегу к своей любви
и тоже тону в этом снегу,
бегу через боль,
а прадедушка и прабабушка
смотрят с небес
и словно шепчут:
«Беги, беги, беги к ней,
будь рядом со своей любовью,
что бы ни было.
Мы были несчастны,
мы жили несчастливо,
жили, жили, да умерли,
так и не узнав, что такое счастье,
а ты знаешь, ты знаешь,
так беги к ней,
живи за нас,
за всех нас,
будь счастлив за всех нас.
Через боль, через горе, через снег,
Будь счастлив, Костенька,
Будь счастлив,
Будь».
Я бежал, бежал, и ритм звучал во мне, и музыка звучала – скрипки, скрипки, скрипки, и город качался на волнах любви и боли, красоты и печали, мой город качался, такой снежный и такой нежный, и я все бежал и бежал – мимо книжного магазина, мимо разваленного бассейна с дельфином на стене, мимо горного института, мимо памятника Чернову, открывшему тут угольное месторождение, отчего и появился город, и все появились, и я появился… Я бежал, все бежал и бежал, а город обнимал меня, город смотрел на меня своими черными как уголь глазами, опускал ко мне свое белое как снег лицо и качал на волнах скрипок, на волнах печали, на волнах любви… И город шептал мне: «Держись… Держись, мальчик. Держись».
17
Снежана открыла. Вся растерянная.
А в квартире было шумно. Там ругались ее папа и мама.
Мы с ней стояли в коридоре и слушали все это. Папа кричал:
– Сказал, не поедет, значит – не поедет! Куда ты ее везешь? К врагам?
– Да какие они враги? Кто тебе это в голову вбил? – кричала ее мама.
– Это тебе кто-то в голову вбил, что там – рай! – кричал папа. – Ты не понимаешь – они хотят нас уничтожить!
– Да кому мы нужны?!
– Это ты никому не нужна! А мы – всем нужны! Не поедет она! Предатели!
– Господи, пятнадцать лет ты мне душу мотал и сейчас мотаешь! Как же я тебя ненавижу!
– Взаимно!
Снежана стояла опустив голову. Я понимал: ей очень стыдно за родителей. И вообще очень плохо от всей этой ситуации.
Я тихо спросил:
– Ты сама-то хочешь уезжать?
– Я не
