этом молчании было все – и как он меня понимает, и как сочувствует, и как советует все-таки идти на концерт. Сыграть. Может, в последний раз. Но очень важно все-таки найти в себе силы – и пойти. Несмотря на туалет, и на туман в голове, и на все… Важно сыграть в последний раз. И увидеть ее. Может, тоже в последний раз. Важно.
И я его понял, и согласился, а он все гладил меня кукольной рукой, белой ладонью по голове, и нитки на руке двигались в такт ладони…
А ночью написала Снежана. Она написала:
«Я в воскресенье улетаю. Ты придешь на концерт?»
И я тогда точно понял, что – приду.
И ответил просто: «Да».
И папе написал, чтоб тоже пришел на концерт. Он же хотел.
И папа тут же ответил:
«Обязательно буду!»
И я снова подумал, что он все-таки хороший. И мама хорошая. И Снежана. И Степа. И Пьеро. Все хорошие и очень хотят помочь… Только я опять не спал толком, несмотря на успокоительные таблетки. Бегал и бегал в туалет… Я уж и в интернете десять раз посмотрел, что это может быть. Ну, есть такое – гиперактивный мочевой пузырь называется. От разных причин это бывает. И в основном у женщин. Так что я – редкий случай. И мама часто так говорит, мол – ты, Костя, редкий случай. Редкий случай нервности и чувствительности. Весь в отца, мол, к сожаленью.
Еще в интернете описывались разные способы лечения: и те таблетки, которые мне уролог выписывал, и какие-то операции, от которых толку все равно мало, но я бы в любом случае не решился… И – психотерапия, конечно… В общем, в основном там писали, что это почти не поддается лечению. Особенно если причины – в пережитом стрессе.
И я опять вспоминал ту ночь и все не мог понять, чего ж там такого страшного было – ну мазали, ну бормотали, ну глаза гипнотические… Да черт возьми, ну чего я так испугался, что у меня теперь на всю жизнь мочевой пузырь с ума сошел, и – ни жить, ни учиться толком теперь не смогу, ничего?!
И я вскакивал с кровати, бежал в туалет, а потом подходил к Пьеро и подставлял ему голову под руку, и нитки снова поднимались.
Нитки на руке Пьеро поднимались
Выше и выше,
И его белая негнущаяся ладонь
Снова гладила меня по голове,
А черные глаза под черными бровями
Смотрели с грустью и сочувствием,
И он говорил
Высоким, чуть скрипящим голосом:
«Держись, Костя, держись.
Мы все вот такие
Чувствительные,
Нас может на всю жизнь испугать то,
Чего другие и не заметят,
Но что поделать,
Такими мы уродились.
Держись, Костя, держись.
А в субботу обязательно будь на концерте,
Возьми балалайку секунду,
Свою балалайку секунду,
И пусть рядом с тобой будут твои враги,
Но ведь рядом будет и она,
Будет твоя любовь,
Которая на следующий день улетит,
И вы больше никогда не увидитесь.
Будь там, Костя,
Всегда будь там, где твоя любовь,
Чего бы тебе это ни стоило.
– Но как быть с туалетом? Концерт длинный, я не высижу, а со сцены нельзя же убегать все время! – шептал я Пьеро.
– Придется потерпеть, – отвечал Пьеро высоким, чуть скрипящим голосом. – Тебе всю жизнь придется терпеть, так потерпи и на концерте…
И в субботу я пришел в парк.
Там наши уже рассаживались – кто с баянами, кто с домрами, и Леня со своей бас-балалайкой… Леня Дуболазов – молчаливый такой, на огромной балалайке играет… И Ася-домристка, хохотушка… Увидела меня, подлетела, хлопнула по плечу:
– О, привет! Что-то ты совсем пропал! Все хорошо?
И пока я думал, что ответить, она уже унеслась.
Я медленно, хромая от боли в мочевом, поднялся по деревянным ступенькам на сцену. Жмакин и Малюк уже сидели там, опять ржали, уставившись в свои телефоны, на меня, слава богу, внимания не обращали. И странный домрист сидел и бормотал себе под нос, как обычно. А Снежаны еще не было.
Я стоял, смотрел на домриста, как он бормочет все про ужа и трогает струны своей домры, и мне вдруг страшно захотелось с ним поговорить. Спросить, помнит ли он, что произошло той ночью, и как он вообще, и, может, я наконец пойму, почему он так бормочет… Что у него связано с этим ужом…
Я вообще-то стесняюсь с людьми разговаривать, тем более если их не знаю почти, но, наверное, таблетки расслабляли все-таки немного, и я решился.
– Привет, – говорю.
Он все бормотал.
Я тогда громче:
– Привет!
И чуть тронул его за плечо.
Домрист наконец поднял на меня глаза.
– Извини, тебя как зовут? – спрашиваю.
– Костя… – пробормотал домрист.
– Ого, и меня Костя! – говорю. – Надо же.
Я сел с ним рядом.
– Слушай, мы же в одном номере жили, ты помнишь? – спрашиваю осторожно.
– Ну… – тянет он.
Так я и не понял, помнит он или нет… Как он вообще живет-то, такой странный?
Но вроде не агрессивный. Слишком даже спокойный. Как будто еще больше, чем я, пьет успокоительных. И я тогда решился:
– Слушай, а ты помнишь, ночью эти приходили (осторожно показал головой на Малюка и Жмакина)? Они приходили, и… ну… мазали все пастой, и тебя мазали… и еще что-то бормотали тихо, как будто… я не знаю… ну, как будто молились… Ты помнишь?
Домрист поднял на меня глаза, но глаза у него как-то на мне не фокусировались. Может, он, как и я, в глаза смотреть не может? Но у меня-то глаза бегают от смущения, а у него как-то спокойно они не фокусировались, просто в пространство смотрел, и все.
– Помнишь? – спросил я опять.
– Ну… – снова протянул домрист.
– Ты же отмывался потом? В туалете? Отмывался от пасты? Ну, скажи же! – Я вдруг разозлился, что он такой тупой, стал его трясти за плечо: – Ты отмывался? Ну, вспомни!
Домрист наконец посмотрел на меня, с трудом сфокусировал взгляд… Взгляд у него был не стеклянный, как у Жмакина с Малюком тогда, но какой-то тоже страшноватый. Пустой и равнодушный.
– Уж. Уж обыкновенный. Уж, – сказал он, глядя мне в душу.
И от этой бессмыслицы мне совсем не по себе стало.
И я поспешно ответил:
– Извини…
Но тут вдруг с ним произошло что-то совсем
