шейн» тоже… В общем, много всего. Просто для себя. Выступать больше не буду, мне хватило того выступления в классе Арины Марковны!
С Ариной Марковной, кстати, как-то встретились на улице. Тоже переживает, спрашивает, как да что… И Лидия Михайловна, классная, звонила, интересовалась. Я же еле-еле школу окончил, даже на дистанционном… Ну, я сказал: через год, может, лучше мне будет – попробую поступить в музколледж.
– Да, у тебя способности, – Лидия Михайловна подбодрила. – Все получится, я в тебя верю. Здоровья тебе!
Видел я в городе и Полину с синими волосами. И Андрея Боброва. Отдельно видел. Они расстались. Ха-ха! Нет, не то что я этому рад, просто – ха-ха. Так-то и им тоже счастья. И Асю-домристку видел, и Леню Дуболазова, который бас-балалайка… Городок у нас маленький, трудно периодически не встречать знакомых, даже если человек такой нелюдимый, как я…
А Жмакина и Малюка я не встречаю. И слава Богу. Я просто думаю: вот живут на земле два человека, из-за которых я инвалид. И ведь они ж не хотели. Наверное. И если им сказать, они даже не поверят. А может, и вообще ничего не вспомнят. Но я все-таки думаю и думаю – что же это такое было тогда, ночью? Хотя таблетки иногда помогают не думать, но – только иногда.
И домриста Костю видел, «ужа обыкновенного». С родителями. Они шли по улице и оживленно болтали. Беззвучно, руками. И Костя меня заметил. Заулыбался! Сказал что-то родителям руками – и ко мне бежит.
Я заранее испугался: думал, сейчас опять что-нибудь такое тяжелое начнет говорить, как тогда, перед концертом. А он отвел меня в сторону и забормотал, заикаясь:
– Кость, ты прости меня, что я тогда – так… Худо просто, ну вот и сорвался… Ты еще спрашивать начал… Прости, хорошо? Ты думаешь, я притворяюсь ненормальным, но я и правда ненормальный, разве можно всегда притворяться, кто-нибудь заметил бы, а так даже врачи соглашаются, ну, я и есть ненормальный, но просто не такой, точнее – такой, но не всегда…
Я пытался вставить хоть слово, спросить – поступил ли он в музколледж и как он вообще… И о себе рассказать: мне казалось, он поймет, уж он-то поймет…
Но он все тараторил, захлебываясь:
– Мама и папа у меня хорошие, я с ними общаюсь, мне хватает общения, и со всеми общаюсь, и даже с девчонкой познакомился в интернете, знаешь, она тоже больная… И мы друг друга понимаем… Я ей рассказываю про себя, а она слушает, это так важно, когда ты рассказываешь, а тебя слушают, а то обычно не слушают, и в школе меня не слушали, только ржали, ну я и мол- чал, и всегда молчал, а с родителями тем более, они все равно не слышат, а девчонка хорошая и слышит, ну то есть слушает, только я встречаться с ней боюсь, боюсь, что она увидит, какой я, и расхочет со мной общаться… Я могу только или все время молчать, или все время говорить, а кому нужен такой?
И он долго-долго еще бормотал, а его мама и папа стояли и смотрели на нас удивленно. Но ждали его терпеливо. Они его очень любят, это видно прямо. И друг друга очень любят. Это тоже видно. Когда люди друг друга любят, они похожи. И глазами, и жестами, и даже голосами… Не знаю, почему так. Но это сразу видно.
И я в какой-то момент даже немножко разозлился на Костю, потому что он все о себе да о себе, а как я – даже не спросит… Совсем ему неважно, получается. Все-таки, наверное, он и правда немного аутист. Аутисты живут в своем мире. И чужих миров просто не видят, наверное. Так что чего уж на него обижаться.
Они потом втроем, близко друг к другу, пошли дальше, а я смотрел им вслед и думал: и вам счастья – и тебе, «уж обыкновенный», и родителям…
…Я выхожу в магазин, а на дворе – метель! Настоящая зимняя метель, как у нас бывает, – с завываниями, с актировками!
Иду сквозь метель, закрывая глаза, на секунду открываю – и застываю как вкопанный: прямо передо мной – человек в малице и пимах, в расписных рукавицах, за поясом – кривой нож, а на лице… на лице – маска!
Сивая Маска!
Я закрываю глаза и снова открываю – да, не привиделось, вот он, стоит! И смотрит непонятно куда: в маске не видно…
А рядом с ним в гуще метели медленно проявляется силуэт, машет рукой… Да это же тот самый, который вывел нас со Степой с заброшенного поселка Ру´дник! Силуэт становится все четче, я вижу серые глаза, белую бороду и усы, он смотрит на меня и улыбается… Прадедушка! Такой, как на старом фото!
А над ними – из белой метели, из снега вырастают два огромных рукава, рукава с нитками, я задираю голову – это Пьеро! Такой, как у меня дома, только очень большой, просто огромный! Пьеро становится все больше, больше, его нитки опутывают и Сивую Маску, и прадедушкин силуэт, и меня…
И вот я уже сам – марионетка! Мои руки кто-то дергает вверх за нитки, и я поднимаю руки, поднимаю и машу в ответ моим призракам, моим живым и мертвым, машу и понимаю – да, все мы куклы, все куклы. Идем через метель, пока старый кукольный мастер поднимает наши ноги и руки за ниточки… Идем, идем – и обязательно дойдем. Куда-нибудь.
А рядом с нами идет наш город – такой умирающий и такой бессмертный, такой морозный и такой теплый, несется над головами белым небом, хрустит под ногами белым снегом, поскрипывает льдом замерзшего озера в парке, глядит огромным круглым глазом антенны-орбиты, машет крестами в заброшенном поселке Ру´дник, хрипит разваливающимся мостом, воет метелью, и в этот вой, в этот вечный свист вплетаются скрипки, поют скрипки, звенят скрипки… И небо качается, и земля качается, и город качается, и мир… И вся планета качается от любви и боли, от красоты и тоски, от счастья и горя, от этих пронзительных скрипок… И все водит и водит смычком, закрыв глаза, маленький лысоватый маэстро, и, подхваченный метелью, взмывает в белое небо, и летит… И все мы летим, летим… И куда-то прилетим. А не прилетим – так дойдем. По-любому.
И Снежана по-любому еще напишет,
Просто ей сейчас некогда, я понимаю.
Тяжело устраиваться в чужой стране.
Я
