демократичнее наших, зато гражданские законы у нас несравненно более демократичны, чем у них. Понять это нетрудно. Творцом нашего гражданского законодательства был человек, видевший выгоду в том, чтобы идти навстречу демократическим стремлениям своих современников во всем, что прямо и непосредственно не было враждебно его власти. Он охотно допускал, чтобы общераспространенные принципы управляли распределением имуществ и семейными отношениями, лишь бы их не пытались применить к управлению государством. Он надеялся легко сохранить свое положение под защитой политических законов, в то время как демократический поток направится на гражданские законы. Такой расчет отличался и ловкостью, и эгоизмом. Но подобный компромисс не мог продолжаться долго, так как политическое общество не может наконец не сделаться отражением общества гражданского; в этом смысле можно сказать, что ничто не имеет такого политического значения для народа, как гражданское законодательство.
316
В этой истине легко убедиться, изучая различную европейскую литературу. Когда европеец желает в произведениях изобразить одно из больших несчастий, которыми часто сопровождается у нас супружеская жизнь, то прежде всего он старается вызвать сострадание читателя, рисуя перед ним существа, неудачно или насильно связанные. Хотя продолжительная терпимость уже давно сделала распущенными наши нравы, но он все-таки с трудом возбудил бы наше участие к несчастьям этих лиц, если бы предварительно не заставил нас простить их вину. Эта хитрость всегда удается. Ежедневное зрелище, которого мы являемся свидетелями, заранее готовит нас к снисходительности.
Американские писатели не могли бы сделать вероятными в глазах своих читателей такие оправдывающие обстоятельства; их обычаи и законы не допускают этого, и, не имея возможности изобразить беспорядочную жизнь в привлекательном виде, они вовсе и не рисуют ее. Отчасти этой причине нужно приписать малочисленность романов, выходящих в Соединенных Штатах.
317
Слово «честь» не всегда понимается всеми одинаково.
318
Даже слово «отечество» (patrie) встречается у французских писателей только с XVI века.
319
Я говорю здесь об американцах, населяющих те края, где не существует рабства, так как только они могут дать полное представление о демократическом обществе.
320
Стараясь найти состояние общества, наиболее благоприятное для великих умственных переворотов, я полагаю, что оно должно быть одним из промежуточных состояний между полным равенством всех граждан и резким разделением классов.
При сословном устройстве поколения сменяются поколениями, не внося никаких перемен в положение людей: одни ничего больше не ждут, другим не на что надеяться. Среди этой тишины и всеобщей неподвижности воображение дремлет, и идея движения не возникает в человеческом уме.
Когда классы уничтожены и положения людей почти равны, тогда все находятся в беспрестанном движении, но каждый в отдельности независим, слаб, изолирован. Это второе общественное устройство представляет полную противоположность первому, но при всем том в одном пункте оно сходится с ним; здесь тоже очень редки великие перевороты человеческого ума.
Между этими двумя крайними пунктами в истории народов встречается промежуточный период, славная и бурная эпоха, когда положения не так неподвижны, чтобы усыплять ум, но настолько еще неравны, что одни могут пользоваться огромной властью над умами других. В это время появляются могучие реформаторы и вновь возникающие идеи сразу изменяют вид всего мира.
321
Положение офицеров у демократических народов прочнее, чем у других. Чем незначительнее офицер сам по себе, тем более сравнительно ценится его чин, и тем более справедливым и необходимым находит законодатель обеспечить его за ним.
322
Страх европейских народов перед войной происходит не от одного только прогресса у них равенства; об этом, я полагаю, мне нечего распространяться. Кроме этой постоянной причины, существует много случайных и весьма важных. Из них я укажу прежде всего на крайнее утомление, вызванное у всех европейских народов войнами революции и первой империи.
323
Это происходит не исключительно от того, что общественное устройство у этих народов одинаково, но от того, что само это устройство таково, что заставляет людей сближаться между собой и подражать друг другу.
Коль скоро граждане разделены на сословия и классы, они не только отличаются один от другого, но у них нет желания походить друг на друга, наоборот, каждый стремится сохранить в неприкосновенности свои мнения и привычки и остаться самим собой. Дух индивидуальности весьма развит.
Когда же у народа общественное устройство имеет демократический характер, то есть когда в нем не существует ни сословий, ни классов, а все граждане одинаково просвещены и самостоятельны, ум человеческий идет по противоположному направлению. Люди начинают походить друг на друга и даже страдают, если это не так происходит. Не желая сохранять свои мельчайшие особенности, они только и думают как бы утратить их, чтобы смешаться в общей массе, которая одна, по их мнению, представляет собой право и силу. Дух индивидуальности почти уничтожается.
При аристократическом устройстве даже те люди, которые походили друг на друга, стремятся создать между собой хотя бы воображаемое различие; при демократии даже те, кто естественно различается между собой, горячо желают походить один на другого и подражают друг другу, – так велико стремление каждого человека примкнуть к общему движению человечества.
Нечто подобное замечается и в отношениях между народами. Если бы у двух народов было одинаковое аристократическое общественное устройство, то они тем не менее могли бы быть совершенно непохожи между собой, потому что аристократии стремятся индивидуализироваться. Но два соседних народа не могли бы иметь одинакового демократического общественного устройства без немедленного заимствования мнений и нравов одним у другого, потому что демократический дух побуждает людей сливаться между собой.
324
Разумеется, я говорю здесь только об объединенных, а не о конфедеративных демократических нациях. В конфедерациях, в которых главенство власти, несмотря на условное предположение, всегда будет принадлежать отдельным государствам, а не союзному правительству, гражданская война всегда будет той же иностранной войной, только замаскированной.
325
В демократических странах только одна центральная власть имеет прочность в собственном положении и постоянство в своих предприятиях. Все граждане постоянно перемещаются и видоизменяются. Между тем каждому правительству присуще желание увеличивать свою сферу, и невероятно, чтобы оно наконец не достигло своей цели, так как действует с определенной идеей и постоянной волей на людей, которых положения, мысли и желания меняются ежедневно.
Часто бывает, что граждане содействуют ему, помимо своей
