интересного, что там все то же, что и на нашей стороне. Всё те же заводские серые бараки кирпичного завода, и всё те же люди в телагах и кирзе. Поэтому, когда мы подъехали к какому-то серому, видавшему виды забору с глухой некрашеной калиткой, я и не ждал ничего примечательного, тем более что навстречу, на наш стук, дверь открыл маленький пожилой мужчина, почти старик, в серой телаге. Правда, вместо кирзы на его босых ногах были почему-то галоши. С первых его слов меня удивила в нем учрежденческая городская любезность, с которой он, непонятно почему, ласково встретил нас, обращаясь преимущественно к матери, молодой, здоровой, крупной тридцатипятилетней женщине.
– Да, да, проходите, пожалуйста, через участок и направо. Я сделал так, как мы с вами условились. Шкаф ждет вас. Нет, нет, дальше, в коттедж проходите. А это моя жена, она сейчас занята, – показал он на пожилую женщину, копающуюся в грядках и не обращающую на нас никакого внимания.
Мы прошли тропкой посредине участка, оставляя справа небольшой трехоконный, почти игрушечный, очень старый деревянный дом в деревенском стиле. Прошли почти до конца к новому, в функциональном стиле, никогда не виданному еще в Подгороднем коттеджу – легкому дому из струганных досок, с большими во всю стену окнами на южную сторону, где каждый сантиметр – только для отдыха. И вошли в дверь под навесом в дальнем от калитки углу.
Мать шла, немного волнуясь, как и всегда, когда большое дело вынуждало ее встречаться с новыми незнакомыми людьми. Мы трое вошли в коттедж и остолбенели. На нас смотрела (тоже виденная впервые) большая зеркальная стена во всю заднюю стену коттеджа. Она отражала во всю ширь (и это было самое непереносимое и восхитительное) голубое пространство неба в июньских облачках. В середине картины высокие мачтовые сосны величаво покачивали на ветру свои кроны, а внизу цвели роскошные бордовые и белые пионы. По всем-всем грядкам, что были на участке. И всё это заливало яркое, безудержное, задорное солнце.
От такой картины у нас захватило дух. Мы не могли ни слова сказать, ни шага сделать. Нам вдруг показалось, что вот она – семейная надежда, которую мы алкаем, вот что мы хотим построить и вот как должно выглядеть реальное семейное счастье уже сейчас, раз мы все трое хотим и согласны жить семьей.
А рядом у стены неуклюже и сумрачно, как бы вне теперешнего времени, стоял громоздкий и темный, никому не нужный шкаф и в новом времени остро ощущал свою ненужность. Всем своим жалким видом он как бы подталкивал нас к последней, самой дерзновенной мысли – вот где вам размещать свое семейное счастье. И оттого, что зрительный образ настоящего семейного счастья был нам только что явлен сейчас и здесь, мы не могли пошевелиться и стояли, как завороженные, будто перед каким-то откровением.
Пожилой мужчина, почти старик, в серой телаге и галошах на босу ногу и подскочившая к нему вплотную жена, некрасивая, потная, в безобразно домашнем, вылинявшем платье, с испачканными навозом руками, вдруг уловили свой промах, глядя на нас, наивных. Поскаредничали, не вынесли старый шкаф до калитки, а впустили людей сюда, в свое тайное. И пожилой мужчина употребил всё свое красноречие, чтобы сбалансировать ситуацию.
– Ну что вы расстроились? – заговорил он негромко и медоточиво, подвигая нас в обход горки свежих стружек посреди коттеджа – последнее усилие перед въездом. – Это ценой всей жизни получается. Выучиться, отработать в заводоуправлении, что напротив, получить участок, перевести жену из машинисток заводоуправления в семейные садоводы и десять лет, не разгибаясь, сажать, руки в навозе, цветы и продавать их на рынке. И только тогда … А вы еще в самом начале, как я понял? Вам еще над достатком трудиться и трудиться.
Он довел нас до вдруг ставшим неприятным шкафа, который еще утром был пределом нашего мечтания, и продолжил, положа руку на шкаф и похлопывая его легонько по боку, как верного конягу.
– Этот шкаф – отличный помощник. Верой и правдой служил нам всю жизнь, добротен и надежен, и мы никогда бы не решились с ним расстаться, если бы не новые времена и возможности. Думаю, он и вам сослужит верную службу. Для начала это очень хорошее приобретение. Здесь есть и зеркало, и отделение для одежды, и посудные полочки, и большой обувной ящик. Вот, вот, смотрите…
С его слов мы вдруг опамятовали. Нам стало стыдно за свои наивные, неуправляемые и ни на чем реальном не основанные мечтания. Мы застыдились, будто захотели чего-то чужого и будто нас даже уличили в этом. А мы ведь ничего плохого не хотели. Мы не знали, как это с нами получилось.
Поэтому мы быстренько-быстренько осмотрели шкаф и, положив его с хозяином на бочок, поспешили вынести. Взгромоздили в контейнер и, согласившись с хозяином, что да, на всякий случай надо колом закрепить его в контейнере, чтобы он не «гулял» при поездке, раскланялись и поехали. Хозяйка за калитку так и не вышла.
Дорога перемалывает всё. Дорога втягивает тебя в свое натужное ощущение пути, выпотрашивая из тебя горячее, остужая его, вводя в норму собственную суть. Пережив непрошенный эмоциональный подъем, пережив и виноватость за него, каждый из нас предался своим излюбленным на то время предощущениям начала новой семейной и обязательно счастливой жизни.
Может быть, каждый из нас арьергардно немножко понедоумевал, как это мы так, не сговариваясь и всё такое, были все трое зачарованы? Но накатил смешной грибной дождь, когда хочется крупные теплые капли хватать руками, заулыбалось промытое солнце, и на небо выпряглась царственная, ни с чем не сравнимая радуга.
В виду ничейной (таким образом и его) радуги, дядя Леша, руля, думал: «Что предложила Любка, привратница на Ржевской-товарне? Жить якобы братом, с ней и с ее мужем в их комнате, но в разные смены с мужем? Когда муж уходит на работу – мы с тобой занимаемся любовью. Это чистейшей воды авантюра. Авантюра замешана на обмане. А на обмане долго не проживешь. Не крестьянское это дело – обманом жить. Крестьянин должен не менее как на год свой севооборот рассчитать. И не менее чем на сто лет рассчитать дом. И на вечность рассчитать род. А она что? Вот такие они, городские, им бы урвать сегодня, а что завтра – их не волнует. Я ее спрашиваю – а завтра-то что? Смеется. Я говорю: рожа битая, задница поротая? А ей плевать. Ничего, говорит, проморгаемся. Ну, раз-другой по бьет, а раз-другой так побранится,
