– Нужно искать новую тень, – шептала во сне Дуда.
– Нет, – решил Фриц, – нам нужен новый ветер.
– Куда там… – зевнул дядя. – Разве вам недостаточно меня одного? Им еще ветер подавай! Да ты что, племянник? Едва ветер меня накроет, пиши, пропал дядюшка.
– Новый ветер, – Фриц одержимо смотрел на Дуду, прося ее согласия, но женщина, теряя прежнюю уверенность, лишь слабо улыбалась, тень, оттиск слюдяного ангела, некогда упавшего в золотые травы степи.
– Есть ветер настоящий, а есть фальшивый, – дрожащими руками Дуда беспорядочно набивала в сумку вещи.
Натружено пели лягушки в любовном раже, чуя шкурой: скоро, очень скоро место под зонтом опустеет, Дуда и Фриц покинут облюбованный рай, растворясь в безвоздушности, ведь тысячи сквозняков вселенной в одном озере или болоте (вода она везде вода) соединены воедино. А уходить Дуде и Фрицу придется, дядя непреклонен, дядя не отдаст так запросто захваченный шезлонг. Когда двоих не стало, исчез зонт, спасавший от неверия многообразие форм жизни, для павиана не нашлось помидора, способного в руках Дуды превратиться в некий знак одобрения нелепых плакатов, раскрашенных его неумелой рукой, оставшимся стало мерзко жить. Что же станется с несчастными лягушками, откуда черпать страсть? Их песни, отраженные в трубе Фрица, теряли свою прелесть, превращаясь постепенно в огульное лягушачье кваканье. Чувствовалось, как тоска засела по углам недружным кордоном, лягушки хотели бы вновь стать трубами в чужой голове, да кто пустит на постой это племя? Через неделю, одурев от тишины, павиан сбежал по щербатым ступенькам с пирамиды. Огибая выбоины в камнях (там, в балках, еще теплилась вязкая жизнь), до самого вечера ловил прожорливого дядю, согнав из шезлонга, а дальше, настигнув старика, ухватил за венозную лодыжку и со всего маху швырнул в пустеющую балку, поросшую едва различимой травой. Еще через неделю эфирной тишины ветер, принесенный в карманах дяди, искал то пристанище, ради которого он вынужден был отправиться в столь рискованное путешествие, но не найдя трубы, место Фрица вымерло, мучался без сквозняка, без легкости и тяжести одновременно. Выбросили шлепанцы Фрица на помойку, выбросили да не забыли.
Красное море покраснело, сорваны травы, вывернуты корни, те самые корни, которыми прирастает человек к сердцу, мозгу матери, первой матери, родившей человека, способного не столько брать, сколько отдавать, матери, научившей любить мироздание, тем, кто не наелся добром вдоволь. Дуда, словно цветок, сорванный с корнями, шла вслед за Фрицем, оставляя за собой разводы красных пятен, след на белых покровах туманов, кровь Дуды пополняла моря, истекая в озера, умирал Дудин, не родившийся, сын. Фриц, прижав к груди бесценную ношу, утешал Дуду, как мог, гуляя по облакам.
Не знаю, была ли утешена Дуда. Каждую ночь люди встречали Дуду в разных местах, она посаженой матерью присутствовала на свадьбах змей, хоронила акулу, пила вино с моряками в старом баре за молом. Но всегда возвращалась к Фрицу, памятуя, что не так просто забыть поцелуи и запахи, пятнистые проплешины на рубахе, разогретой безжалостным солнцем. Дуда так и не смогла привыкнуть к мысли жить на руках мироздания, ощущая себя сосной, вырванной ураганом из песчаной плоти. Корни теряли намоленный рай.
«Руки Фрица заняты, – размышляла Дуда, – ребенку негде жить, некуда преклонить голову. Мои руки не станут его руками. Сын уходит от меня. Я кровоточу».
Огромный желтый бык поджидал Дуду у ворот Иерусалима. Но войти в них Дуде не суждено было, еще только затеплился рассвет, как бык увез младенца, так и не ставшего сыном, отцом, дедом, вернув себе взятое у земли. Дуда не просила помощи, она не издала ни звука. Хотя миры и мириады воздушных Див соединились над головой, концом путешествия стал крик последнего петуха, глупой птице положено было петь именно так, а не иначе, волос Дуды взлетел паутиной кверху, соединяясь в круги, по которым шляется человечество в поисках счастья. И здесь не было места для трубы Фрица, его шезлонг не нашел для себя подходящую тень, пора, пора возвращаться к Красному морю. Дуда выкурила сигарету, долго и настырно искала она ржавый ключ от дома, где некогда была счастлива, но, увы, от дома остался пепел, пирамиду омыли ветры, не давая покоя царям, вынужденным вместо трубы Фрица терпеть голоса людей, притихли лягушки, а павиан пошел бродить по лабиринтам подворотен.
– Мы вернулись. Здесь, Фриц, мы вновь будем пускать корни, – решила Дуда.
Фриц согласился, вновь запестрел его зонт на прежнем месте.
Разве история Фрица и Дуды окончена? Нет, так будет до тех пор, пока в Океане таится до времени белая пухлая лилия, частенько посматривая в небо, ищет она посох, гремящий об облака, и дело, в общем, не в том, куда направлен взгляд Дуды, а в настойчивом желании Фрица хоть сколько дать трубе петь, нет, не достучаться до кругов вечности, какой прок от идола, молчащего вверху, если сам Фриц надел на голову убор из жерновов, если Бог Фрица не в состоянии разглядеть самого обычного человека.
Отец наш небесный, дай силу обрести шезлонг, для каждого свой! Что же ты молчишь? Или ты получился из средства для выведения пятен, ну уж не ты приложил руку, чтобы уберечь трубу Фрица.
Валентин Мурзов. Козёл. – Миниатюра. 28.08.2015
Дело было в те далёкие времена горбачёвщины, когда действовал «сухой закон». Сначала «Великим Указом» с прилавков исчезла водка, затем пропали сигареты, потом… полетело всё в тар-та-ра-ры!
Но не о том речь, а о козле, жившем в затерянной в поволжских лесах казачьей станице. Надо сказать, что все эти нововведения коснулись и его. Не подумайте, что о человеке речь. Я бы тогда написал козёл с большой буквы – Козёл. Ну вот, выяснили… Козёл, он, стало быть, и есть козёл. Здоровущий такой, с огромными рогами и званием – мирской. Так как в станице коз было целое стадо, а он один, то кормили его всем миром, а потому и мирской. Кличка его была по молодости – Васька, но с годами все стали его звать Василием Алибабаевичем, как известного героя кинокомедии «Джентльмены удачи», иначе он просто не откликался. С приходом всеобщей демократии и вседозволенности всё это пришло и к Василию. Был он гордый и строгий. Чуть чего – в стойку и кидался на обидчика, стараясь долбануть его так, чтобы мало не показалось. Вот такой он был козёл Василий Алибабаевич! Но я этого не знал, пока не познакомился… при встрече. И вот как это случилось.
Понадобились мне как-то в хозяйстве доски, и поехал я договариваться со станичниками, которые уже в то время взяли у лесхоза пилораму и участок леса в аренду ввиду того, что этот лесхоз напрочь перестал платить зарплату и начал бурно распадаться и исчезать. Для хорошего разговора (правильного разговора) я взял с собой три десятка пачек сигарет «Прима». Водку брать не стал. Доски столько не стоят. Да и «разговор» может затянуться на пару дней. И не факт, что о чём-то хорошем договоримся. Пьянка – она и есть пьянка! А где я всё это «богатство» брал? А там, где и все! Брат, сват. Соображать надо!
Приехав в станицу, я увидел следующую картину. Пилорама стоит, а около двух десятков лесорубов и рабочих пилорамы сидят в тени деревьев и молча то ли спят, то ли думу думают. На моё «здрасте» откликнулся только один голос.
– И здоровее видали… Чо надо?
– Да доски хотел бы купить.
– Нет досок. Видишь?
– А что нужно, чтобы были?
Все два десятка молчаливых статуй с заинтересованным видом повернулись в мою сторону.
– Чо-чо… Курить дашь – будет разговор.
– Не проблема. Угощайтесь!
Две пачки разошлись за секунды. Брали по две сигареты – одну в зубы, другую за ухо. Все, блаженствуя, закурили.
– И сколько, мил человек, тебе досок надо?
– Да куба три.
– Дорого стоить будет…
– Сколько?
– Куб досок на куб сигарет!
– А морда не треснет?
Все захохотали. Разговор пошёл с шутками-прибаутками. Рассказали, как они забастовали по причине того, что курева не стало, как их Голова не смог достать сигареты и, закрыв пилораму на два замка, ушёл со вчерашнего дня в запой. Сговорились о цене – пятьдесят пачек сигарет за кубометр досок.
– Ну, а теперь, друг, иди будить Голову или, хотя бы, ключи у его бабы выклянчай и завтра можешь приезжать за досками.
Дом Головы находился метрах в трёхстах от пилорамы за небольшой речушкой, через которую перекинут мост. Мост был довольно широкий, добротный, рассчитанный на проезд тяжёлой гружёной техники и тракторов. Никакого ограждения на нём не было. Речушка метров около пяти шириной стремительно неслась меж высоких глинистых берегов. Пройдя мост, я вышел на высокий пригорок, на котором красовался дом Головы. Он был большой и красивый. Резные окна, крыльцо и двери были действительно искусством деревянного зодчества.
Пройдя через двор, я постучался в двери дома. Через минуту вышла миловидная средних лет женщина.
