слушатели? — Горбунов скрестил руки на груди. Его голос стал тише, но не потерял в холодности. — Это и есть ваш кружок? А что? Нормальных шахмат достать не смогли? Купили б в городе, увольнительная же вот, недавно была.
Леша опустил глаза, и Горбунов это заметил.
Замполит молчал. Повисшая пауза, которую я и не собирался развеивать, затянулась. Было слышно, как за стеной гудит труба отопления. Горбунов наблюдал за нами. Я — за Горбуновым.
— Так, может, хватит уже валять дурака? — внезапно, резко спросил он, и в его голосе впервые прозвучала металлическая, не терпящая возражений нотка. — Может, хватит этот цирк разводить? Вы кого пытаетесь обдурить? Себя? Меня?
— Я… — открыл было рот Зубов.
Замполит внезапно ударил кулаком по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы все фигурки дружно подпрыгнули. Хлебный король-башенка Зубова даже закачался и рухнул на бок.
В этот момент Чижик не выдержал. Из его горла вырвался короткий, подавленный всхлип. Все, включая Горбунова, посмотрели на него. Чижик стоял, потупив взгляд, и его плечи мелко подрагивали. Не от страха даже. От стыда. От полной, абсолютной беспомощности.
Горбунов наблюдал за ним лишь секунду. Потом медленно, с каким-то ледяным удовлетворением, кивнул.
— Вот, — сказал он. — Уже теплее. Один человек в этой комнате ещё способен испытывать нормальные человеческие чувства. Остальные… — он снова обвёл нас взглядом, — похоже, совсем совесть потеряли.
Замполит снова наклонился к столу, но уже не трогал фигурок. Он только упёрся в стол руками, навис над ним, большой, темной тенью.
— Так что, Зубов? — тихо спросил он. — Руководитель «шахматного» кружка. Расскажи-ка, что это за балаган?
— Это… Это шахматный кружок… — залепетал Зубов, — а шахматы… шахматы старые… Мне дед передал… Они дороги мне… — он сглотнул. Губы его совсем высохли, — дороги мне как память… И…
— Товарищ майор, — выступил я вперед, прикрывая растерявшегося Зубова. — Какая разница, чем играть? Мы не на гражданке, чтобы жалом водить. Что есть, то и используем.
Я видел, как в глазах Горбунова мелькнуло что-то вроде удивления. Он ожидал оправданий, лепета, страха. Но в ответ получил лишь мое холодное спокойствие. Почти вызов.
— Я не уверен, что этим вообще можно играть, — серьёзно проговорил Горбунов.
— А почему нет? — я ухмыльнулся. — Хотите — проверьте лично.
Он выпрямился. На его лице снова не было ничего. Только усталость. Глубокая, беспросветная усталость человека, который сыт по горло всеми этими солдатскими проделками.
И я прекрасно понимал, к чему идёт дело.
— Ладно, — прошипел он. — Хватит. Кончайте клоунаду.
Он отодвинул стул и тяжело опустился на него, не сводя с меня глаз. В подсобке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Предгрозовой. Горбунов закончил с прелюдиями. Теперь начиналось главное.
Горбунов откинулся на спинку стула, и она жалобно заскрипела под его весом. Он достал из кармана кителя пачку «Беломора», не торопясь выбил одну сигарету, прикурил от спички. Дым, едкий и густой, пополз к потолку, причудливо изгибаясь в желтом свете лампочки.
— Ну что ж, — сказал он на выдохе, глядя на сигарету. — Признаюсь, смекалки вам не занимать. Это я понял ещё когда пришёл в эту каморку в прошлый раз. Пять вам за изобретательность, товарищи бойцы.
Он говорил тихо, почти задушевно. Все стояли, не шелохнувшись. Сомов смотрел куда-то в угол, у него на лице играли желваки. Зубов, казалось, перестал дышать. Чижик пытался справиться с собственным, нервным и частым дыханием, чтобы не показать замполиту своего беспокойства. Получалось у него не очень.
Я держался спокойно. Внимательно следил за каждым словом, каждым жестом майора, чтобы быстро сориентироваться и решить, как действовать дальше.
— Но знаете, что я вам скажу? — Продолжил Горбунов, внимательно рассматривая пепел на кончике сигареты. — Интересно наблюдать за тем, как вы выкручиваетесь. Как ерзаете, будто змеи в капкане.
Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым струйкой прямо перед собой. Дымовая завеса на секунду скрыла его лицо из виду. Сделала нечётким, каким-то расплывчатым в этом клубе дыма.
— Я, конечно, не следователь, у меня логика простая, солдатская, — продолжил он. — Если человек делает что-то натужное, нелепое и абсолютно бессмысленное — значит, он этим что-то прикрывает. Что-то такое, что делать нельзя. А делать нельзя в этой подсобке… Ну, много чего. Скажем, воровать имущество училища. Ну или играть в карты на деньги. Нельзя прятать здесь картинки с голыми бабами, — глаза Горбунова показались мне какими-то неживыми, какими-то рыбьими. Не выражавшими ровным счётом ничего. — И, конечно, нельзя гнать, сука, самогон.
В подсобке стало так тихо, что стало слышно, как Сомов скрипит зубами от напряжения. Костя вспотел так, что даже подмышками его плотного кителя из хлопчатобумажной ткани выступили едва различимые пятна пота. Чижик закрыл глаза и словно молился.
— Доказательств у меня, конечно, пока нет, — Горбунов развёл руками, изображая лёгкое сожаление. — Но они, поверьте, появятся. Время на то, чтобы их найти, я выделить смогу, будьте уверены. Особенно если очень захочу.
Он потушил недокуренную сигарету о подошву сапога, швырнул окурок в угол. Движение было резким, злым.
— Но если честно, — его голос снова стал тихим, но остался таким же угрожающим, — возиться с вами, писать докладные, собирать комиссию, объяснять Хмельному, почему его курсанты — потенциальные самогонщики… Себе дороже. Геморроя на год вперёд. Это еще не говоря, о том, какой урон вы нанесете репутации училища. Мне это надо? Нет. Совсем не надо.
Он облокотился на стол, сцепил пальцы. Его глаза, теперь уже без всякой маски усталости, были острыми и совершенно трезвыми.
— Поэтому предлагаю решить всё здесь и сейчас. По-мужски. По-солдатски… — Он бросил взгляд на меня, но сразу же вернулся ко всей группе. — Правила простые. Первое. Мы играем одну партию. В эти… господи прости, шахматы. Вы против меня. Второе. Если выигрываю я — вы все, хором, пишете под мою диктовку чистосердечное признание о подготовке к изготовлению самогона, о сокрытии сего факта от офицера, о вашем моральном разложении. И вот что ждёт вас после этого. Ну, в лучшем случае: понижение в звании до рядового, наряды вне очереди до самого выпуска, и вопрос о допуске к экзаменам на прапорщика будет стоять очень и очень остро. Хмельной вас не спасёт, можете даже не надеяться.
Он сделал паузу, будто давая нашим умам впитать эту информацию.
Зубов, тем временем, услышав эти слова, аж пошатнулся. Сомов стиснул зубы так, что заскрипело ещё громче.
— А если выигрываем мы? — нарушил я тишину, не давая майору насладиться нервозностью и страхом остальных парней.
Горбунов тут же зыркнул на меня. Поджал свои крупные губы. Сомов удивлённо уставился на меня округлившимися глазами. Зубов нервно
