меня отстанет Орлов, то найдутся другие, кто попытается взять меня под контроль.
Война не закончилась. Она шла везде — и там, за речкой, и тут, в тылу. И эта война была разной. Имела разный характер и разные цели. Но моя цель и там, и тут оставалась неизменной — остаться собой, остаться тем, кем я сейчас был — остаться пограничником, чья главная задача — не игра в шпионские игрушки, а защита рубежей Родины, а вместе с тем близких мне людей. И отступать я не собирался.
Если я знал, когда закончится та, другая война, что идёт за речкой, то предел этой, тыловой, был мне неведом. Сегодня она не закончилась. Просто перешла в другую фазу. Из открытого натиска в тихое, подспудное противостояние. Следующая атака придёт оттуда, откуда я её не жду. И будет она тоньше, лучше спланирована. А ещё — грязнее.
Но я буду готов и к этому.
Глава 11
— Леха! Ты че⁈ — изумился Сомов, когда открыл деревянную лакированную коробку. — Да это ж шашки!
Воздух в подсобке за неделю стал почти родным. Запах горячей сухости и пыли давно приелся, и все просто перестали его замечать. Мы сидели вкруг на ящиках и табуретах, как заговорщики, но вместо тайных планов на старом учиническом столе лежало позорное свидетельство провала.
Красивая, хоть и явно не новая шахматная шкатулка была раскрыта. Внутри, аккуратно уложенные в рядки, лежали шашки. Не шахматы. Гладкие, деревянные, выкрашенные в условные чёрный и белый. Лёша, который принёс эту дрянь из увольнительной, сидел, сгорбившись, и пялился в пол, будто надеялся в него провалиться.
— Шашки, — снова произнёс Сомов. Он уже не кричал. Он сказал это тихо, с каким-то ледяным, беспросветным спокойствием, от которого всем, казалось, стало ещё хуже.
Сомов взял одну фишку, покрутил её в толстых деревенских пальцах и швырнул обратно в коробку. Та глухо стукнулась об остальные.
— Ты хоть понимаешь, Лёх, что ты наделал? — сказал он строго. — Горбунов ждёт шахматный кружок. А мы ему что? Скажем, что он внезапно переквалифицировался в шашковый? Он же нас в кретины окончательно запишет!
— Мне сказали, шахматы! — взвыл Лёша, поднимая на Сомова круглые от обиды глаза. — Мужик в комиссионке сказал!
— А открыть коробочку да проверить ты не додумался? — рявкнул на него Сомов. — Ух… Башка дубовая!
Зубов, наш «Профессор», сидел, обхватив голову руками. Его очки сползли на кончик носа.
— Всё. Абзац, — сказал он. — Это катастрофа. Я сказал Горбунову, что наше первое собрание пройдёт через три дня… А до увольнительной ещё неделя! Где нам набор взять?..
Зубов как-то обречённо шмыгнул носом. Добавил:
— Знал я, что не надо, Леха, тебе, «салдофону» этакому, такое доверять! Надо было самому…
— Ты хари их видел? — мрачно парировал Леха. — Тех «продавцов»? Ты бы там вообще с толку сбился и купил набор для выжигания…
— Ладно, хорош, — вклинился я. — Дело не в том, кто виноват. Дело в том, что делать. Идеи у кого-нибудь есть?
Зубов почти по-школьному поднял руку.
— Кроме идеи, — зыркнул я на него, — дружно пойти и сознаться замполиту в обмане, с последующей лютой расправой.
Рука Зубова робко опустилась.
Чижик нервно ёрзал на ящике, грызя ноготь. Костя молча шаркал сапогом по бетонному полу, изучая появившуюся там трещину так, будто в ней был ответ.
Я сидел чуть в стороне, прислонившись к прохладной стене, и наблюдал за этими натужно думающими парнями. М-да… Вот-вот, ещё чуть-чуть и наш корабль лжи пойдёт ко дну. Это было почти смешно, если бы не грозило реальными последствиями. Горбунов искал крючок, и мы сами протянули ему на блюдечке с голубой каёмочкой идеальный — откровенное, дурацкое враньё.
— А мож ну его? — спросил вдруг Чижик. — Мож скажем, что у нас клуб по шашкам? Вместо шахмат-то…
— Поздно… — пробурчал Сомов. — Зубов уже брякнул Горбунову, что у него шахматы есть.
— Ну и что? — не унимался Чиж. — Разве не ясно, что Горбунов над нами просто издевается⁈ Знает он, что у нас тут никакой ни шахматный кружок! Только посмеяться над нами хочет!
— Знает — не знает, а делать что-то надо, — заявил Сомов. — Иначе к нам будет ещё больше вопросов. Саня, — он кивнул на меня, — уже с Хмельным договорился. А я — с Закалюжным! Теперь уже отступать никак нельзя.
— И что делать? — спросил Костя мрачно.
Тишина затянулась. Её нарушил только тяжёлый вздох Сомова. Он с хрустом потер щетину на щеке, и вдруг его взгляд, блуждавший по подсобке, упал на мусорное ведро в углу. Там, среди обрывков бумаги, лежали чёрствые корки хлеба, оставшиеся от чьего-то перекуса.
Сомов замер. Потом медленно, как бы не веря самому себе, поднял глаза и обвёл всех нас взглядом. В его обычно угрюмых глазах вспыхнула искра идеи: либо безумной, либо отчаянно гениальной.
— Есть вариант, — хрипло сказал он. Все посмотрели на старшего сержанта. — Но для этого придётся приложить руки. И запастись терпением. И… понадобится хлеб. Много, очень много хлеба. Ну и чуть-чуть сахара.
— Хлеб? — переспросил Зубов, сдвигая очки на место. Его мозг, заточенный под инженерию, заработал с видимой скоростью. — Ты предлагаешь… лепить?
— А что? — Сомов пожал плечами. — Мякиш — он как пластилин. Держит форму. Высохнет — будет твёрдый. Для белых — белый хлеб. Для чёрных — чёрный. Если чёрного не найдём — на худой конец, можно смешать белый с пеплом.
— Это… это бред! — выдавил Зубов. — Ты представляешь, какая точность нужна? Король, ферзь, конь… Это же не снеговики лепить! Да и… Да и я что тебе… Уголовник⁈ Это ж только уголовники из хлеба шахматы лепят! А я напомню — по легенде, шахматы мои! Откуда у тебя, блин, вообще такие идеи берутся⁈
— У меня сосед сидел, — с какой-то гордостью заявил Сомов.
— Да! Но я-то не сидел! — возразил Зубов.
— Ниче-ниче, — хмыкнул Чижик. — Мож ещё будешь, если замполит найдёт, чем доказать, что мы тут пытались самогонку гнать.
— Да иди ты в баню! — зло сказал ему Зубов. — Я вообще-то из интеллигентной семьи! А тут — зековские шахматы! Как это будет выглядеть⁈ Да и вообще… Что замполит скажет⁈
— А у тебя есть другие мысли? — угрюмо пробурчал Сомов.
Зубов ничего не ответил. Только забубнил что-то себе под нос.
Потом все уставились на Сомова.
— Ну что, Саш? — Сомов повернулся ко мне. — Ты у нас главный стратег. Говори — гениальный бред или просто бред?
Теперь все взгляды упёрлись в меня. Лёша с Костей смотрели с какой-то мольбой во взгляде, Зубов — с настоящим ужасом в
