своего.
Я медленно поднялся. Подошел к двери и открыл её. Вошёл внутрь.
В кабинете пахло тем же, чем всегда: табаком, пылью и влажной шинелью, висевшей на вешалке. Но сегодня эта знакомая атмосфера была наэлектризована.
— Товарищ майор, старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.
Хмельной стоял за своим столом, опираясь на него костяшками пальцев. Его лицо было красным, усы взъерошенными. Напротив него, вальяжно расположившись на стуле, сидел капитан Орлов. Он был в штатском, но сегодня этот костюм казался не маскировкой, а униформой иного рода — униформой, демонстрировавшей не скованную уставом власть. Рядом на столе лежала его кожаная папка.
Орлову не нужно было поворачивать головы, чтобы видеть, как я вошел. Взгляд его был холоден и на этот раз странно спокоен. Почти ленив. Он либо был уверен, что сегодня добьётся своего, либо тщательно скрывал внутреннее беспокойство под маской тотальной беспристрастности.
— Прецедент, товарищ майор, — начал капитан, делая вид, что совершенно меня не замечает, — создаётся тогда, когда второстепенное — вроде графика занятий — начинает мешать решению задач государственной важности. Я ведь не требую передать Селихова мне в распоряжение. Всего лишь побеседовать. У вас же, как я вижу, для этого все условия есть. Или вы сомневаетесь в законности моих полномочий? — Он едва заметно коснулся пальцем уголка лежащего перед ним документа с печатью.
Хмельного передёрнуло.
— Полномочия ваши я оспаривать не собираюсь! Я говорю о здравом смысле! О репутации курса! О чём подумают слушатели, когда увидят, как их товарища… — он кивнул в мою сторону, — уводят на беседу с сотрудником органов в разгар дня?
— А что, по-вашему, они должны подумать? — Орлов мягко парировал, и в его глазах мелькнула насмешка. — Что их товарищ — нарушитель? Или, наоборот, что государство заботится о выявлении и… исправлении возможных ошибок прошлого? Второе, мне кажется, куда полезнее для воспитательного процесса. Не находите? Да и вообще, я думаю, все офицеры, все солдаты, кто задействован на курсах, прекрасно знают, что Селихов, скажем так, на карандаше. В таких местах, как это, слухи разлетаются быстро.
Это был изысканный удар. Орлов намекал, что может сам задать тон разговорам среди курсантов, и этот тон будет куда неприятнее, чем здесь, в этом кабинете.
Хмельной понял намёк. Он засопел, его взгляд метнулся от Орлова ко мне и обратно. Он проигрывал, и оба они это знали. Его авторитет был силён здесь, в этих стенах, но против бумаги с той печатью и ледяной уверенности Орлова он был бессилен. Майор мог только демонстрировать своё несогласие.
— Ладно, — хрипло выдохнул Хмельной, отводя взгляд к окну. — Беседуйте. Но я настаиваю на своём праве знать предмет разговора. И… — он снова посмотрел на Орлова, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонёк, — я требую, чтобы беседа проходила здесь, в кабинете, или в соседней аудитории. Не где-то на «конспиративной квартире». Мой человек — на моей территории.
Орлов помолчал секунду, как бы оценивая, стоит ли спорить по этому пустяку. Потом слегка кивнул, делая жест великодушной уступки победителя.
— Аудитория, что рядом? Прекрасно. Пусть будет по-вашему, товарищ майор. На «вашей территории». — Он подчеркнул это, давая понять, что это — единственное, что Хмельной сегодня получит. Потом наконец повернул голову и впервые прямо взглянул на меня. — Старший сержант. Пройдёмте.
— Я требую рассказать мне о предмете разговора, — нажал Хмельной, заставив Орлова тем самым остаться сидеть на месте. — Немедленно доложите, о чём будет…
— Вы непременно узнаете, — перебил его Орлов, — когда спадёт тайна следствия.
— Вы сказали, что разговор не совсем формальный, — не сдавался Хмельной.
— Но то, о чём пойдёт речь, — Орлов оставался на удивление невозмутим и даже жесток в своей прямолинейности, — подпадает под тайну следствия.
Хмельной медленно опустился в своё кресло. Многозначительно глянул на меня.
— Это первый и последний раз, когда вы, товарищ капитан, приходите сюда, чтобы оторвать слушателя от занятий. Вам ясно?
— Ясно, — едва заметно улыбнулся Орлов.
Мне было все ясно. Ясно, что хоть Хмельной и пытался защитить свою «территорию», но сейчас, в этой ситуации, поделать он ничего не мог. Разве что огрызаться.
Аудитория оказалась пустой и холодной. Солнечный свет тускло пробивался через широкие окна, выхватывая летающую в воздухе пыль и падая на стройные ряды деревянных парт с перевернутыми на них стульями.
Орлов прошёл к преподавательскому столу, небрежным движением стер пыль с его поверхности и положил свою папку. Мне он жестом указал на первую парту. Не садиться напротив, а занять место ученика.
Я же, совершенно спокойно, приблизился к парте, снял закинутый на столешницу стул и поставил его к столу учителя, прямо напротив Орлова. Капитан ничего не сказал. Только ухмыльнулся.
Он не сел сразу. Несколько секунд он молча стоял у окна, глядя во двор, где на сыром плацу маршировал другой взвод. Потом обернулся. Его лицо было спокойным, усталым, без следа той язвительности, которую он, словно маску, натянул в кабинете Хмельного.
— Ну что, Александр, — сказал он тихо. — Устал, наверное, по спортзалу носиться? Нелегко, да? После настоящего дела возвращаться к этой… бутафории.
Он подошёл к столу, сел, но не открыл папку. Достал пачку «Космоса».
— Куришь?
— Нет.
— Зря. Иногда помогает нервы успокоить, — он всё равно закурил, выпустил дым. — Ты знаешь, я сегодня с утра изучал карту, где предположительно располагается зона ответственности твоей мангруппы. Очень интересный регион. Горы, пещеры, перевалы. Места, где легко потеряться. И ещё легче — кого-то найти, если знать, где искать. И… кого искать.
Он смотрел на меня сквозь дым.
— Иногда один человек, оказавшийся в нужное время в нужном ущелье, стоит целой роты пограничников. Потому что он знает не карту. Он знает… дыхание той земли. Звуки, запахи, тени. Знает, когда следует затаиться, а когда ударить… Например, по вражеской колонне, незаконно перевозящей непонятно откуда взявшееся советское оружие. Понимаешь, о чём я?
Я молчал. Он и не ждал ответа.
— Такому человеку государство готово многое простить. Более того — всё простить. И дать возможность начать с чистого листа. С новой страницей в личном деле, где будет написано только то, что он сам захочет. А старые страницы… — он наконец похлопал ладонью по папке, — их можно аккуратно изъять. И архивировать. Навсегда. Как документацию о бракованном изделии, не имеющую отношения к новому, исправленному.
Он сделал многозначительную паузу.
— Вы всё никак не успокоитесь, да? — спросил я с усмешкой.
— Селихов, — вздохнул Орлов, — я вот не пойму, чего ты упераешься? От тебя требуется то, что ты делал уже тысячу раз. Признаться, насколько я знаю, ты бывал в гораздо более
