который должен все решить. В этом и была суть Саргх.
— Магистрат, надо признать, расщедрился, абби'Кель, — негромко сказала Синаэ, не сводя глаз с уходящей вниз колонны. — Для фигуры, которую ещё вчера готовы были назвать спорной, тебе выдали слишком много стали и доверили слишком много. Значит, либо тебя уже признали, либо утопят так, чтобы подняться вновь ты не имел ни сил, ни права.
Синаэ, как обычно, зрила в корень происходящего. Кельрак и сам прекрасно понимал, что он, пария среди цринтрин, претендовал не на очередную красивую побрякушку, а на Власть. Фаэрн без Дома — само по себе звучало почти неприлично. Фаэрн без Дома, нацелившийся на посох магистра — это был вызов, который многие в Лодиас хотели смыть кровью. Не будь за его спиной домов Барригим и Хельвиарн, не будь молчаливого одобрения Барра'Тагник'зур, конкурирующие Дома давно устроили бы удобное стечение обстоятельств: яд, сорвавшийся демон, обвал в переходе, несчастный случай на тренировке. В Подземье случайности вообще подозрительно неслучайны. Фигура Дилаэля и постоянное присутствие рядом Синаэ остужали тех, кто предпочёл бы действовать более резко.
— Ты хочешь сказать, что я ещё не дорос до посоха?
Кельрак полуобернулся, вскинув бровь, и уже суше добавил:
— Или ты просто наслаждаешься тем, как это звучит со стороны?
— Не смеши меня, Кель, — мягко отозвалась она. — До посоха ты дорос давно, пусть и раньше времени. Беда не в этом. Ты выбрал не то кресло, которое тебе бы охотно уступили, а то, за которое тебя будут пытаться убить до самого экзамена, и точно — после.
Не одну сотню раз, пожалуй, Синаэ пыталась отговорить друга от этой затеи — сперва шуткой, потом доводами, затем тем самым молчанием, которое у женщин, особенно пророчиц, бывает болезненнее скандала. Любой другой посох лёг бы ему в руки куда охотнее. Некромантия давалась легко, воплощение и преобразование выходили ещё проще. При должном терпении Кельрак мог бы дорасти и до архимага — самого молодого в обозримой истории Лодиас. И даже противники признавали очевидное. Тот потенциал, который был спрятан в его крови, за странным ку'илинсар, золотыми глазами и серо-бронзовой кожей, он сам ещё не понимал до конца. Но ему была нужна не только власть над магией. Ему было нужно признание — то самое, в котором ему отказывали с детства, делая вид, будто не отказывают, а следуют правилам приличия. Конечно, он был гордецом. И очень уязвимым гордецом, что для илитиири было вполне естественно, но вдвойне опасно для полукровки.
— Ку'ель'фаерук. Разведка вернулась. Спускайтесь.
Чародей нехотя снизился и опустился на спину верхового паука, пристроившись позади командира, что было чудовищным нарушением этикета, но Дилаэль лишь чуть дёрнул ухом — для него подобные мелочи значили ровно столько, насколько мешали выполнению задачи, то есть ничего.
— Трое вернулись. Четвёртый пропал. Костяная балка чиста до развилки. Дальше — фоморы. Не меньше дюжины. Проход к Железной реке перекрыт.
— Фоморы, — повторил Кельрак без особого энтузиазма.
— Обход — половина дня. Прямой прорыв — несколько часов. Потери: до десяти живых, до полутора сотен драугров.
— А если я пойду первым?
— Уже лучше. Ноль в живых. И почти ноль в мёртвых, если пойдёте вы. Вашу силу фоморы не переваривают.
— Значит, я у вас вместо тарана, — усмехнулся чародей.
— Вместо простого решения.
* * *
Костяная балка оправдывала своё название. Узкий, вытянутый каньон с низким потолком, усеянный окаменевшими рёбрами какого-то древнего подземного левиафана, что тянулся на несколько лиг. Рёбра — каждое толщиной в несколько обхватов — торчали из стен под разными углами, образуя нечто среднее между клеткой и лабиринтом. Для драугров это не было проблемой — мёртвые не путались, не спотыкались и не паниковали. Они просто обтекали препятствия, как вода обтекает камни. Для живых было чуть сложнее. Кельрак пару раз ловил себя на том, что инстинктивно отклоняется от окаменевших костей, хотя те не представляли никакой угрозы. Древний зверь, чей скелет стал частью подземного ландшафта, был мёртв задолго до того, как первые илитиири спустились во тьму. И сложно представить себе такого повелителя мертвых, который сможет поднять эти кости.
Он позволил себе на мгновение перейти в магическое зрение — привычка, въевшаяся почти до движения пальцев в последние циклы. И, с тех пор как они вышли из-под мифали, он старался не пренебрегать ей надолго. Каньон преобразился сразу. Окаменевшие рёбра обросли призрачной сетью лей-линий — тусклых, разреженных, не питаемых кристаллом Тёмной ямы, а эфир здесь был уже не выровненной гладью, как в сердце че'иль, а диким, неприрученным течением, петляющим в толще камня и то и дело проваливающимся в невидимые глазу прорехи. Фаэрзресс сочился сквозь породу бледными зеленоватыми прожилками, особенно густыми у корней крупных сталагмитов и в трещинах окаменевших костей, словно мёртвый левиафан всё ещё пытался дотянуться до чего-то, чего в этом мире давно уже не осталось. Тазаонар назвал бы это истончением границ. Кельрак, пожалуй, назвал бы проще: решето. Мироздание здесь ощущалось дырявым, как сито. Книга во внутреннем кармане едва ощутимо толкнулась — знакомо, почти настойчиво. В городе, под мифалью, она всегда молчала. Здесь же, где реликтовое излучение никто не обуздал и не фильтровал — отзывалась на ритм дыхания магии Хар’Олот. Совпадение, мог бы подумать Кельрак. Но, как всякий хороший маг, он не занимался самообманом. Слишком это было важно, чтобы считать совпадением.
Кельрак моргнул, возвращая обычное зрение. Рёбра левиафана фосфоресцировали тусклым зеленоватым светом в тех местах, где излучение было особенно густым — единственное видимое напоминание о том, что реальность здесь тоньше, чем кажется. Синаэ шла рядом с ним, бесшумная и собранная, непривычно молчаливая. Она сменила фиолетовое платье на лёгкую кольчугу, костюм паутинного шёлка и короткий плащ, белые волосы убрала под капюшон. Жезл — тот самый, синий, его подарок — висел на поясе. Она не была воином и пыталась им притворяться, но двигалась уверенно, без суеты. Несколько кругов жизни в городе, где любой может воткнуть кинжал в спину, учат ходить правильно и быть осторожным.
— Ты молчишь не так, как обычно, — заметила Синаэ. — Это дурной признак. Ты нервничаешь?
— Нервничают те, кто не знает, что делать. Я же злюсь. Фоморы — это впустую потерянное время, Синаэ.
— Нет, абби’Кель. Фоморы всего лишь удобный повод проявить свою злость.
Он покосился на неё. Синаэ смотрела вперёд, и на её лице было то особенное выражение спокойной сосредоточенности, которое появлялось лишь тогда, когда её дар подбирался к поверхности. Фаерз'ун'арр — дословно «видящая то, что будет», хотя сама Синаэ утверждала, что видит она
