не будущее, а возможности, которые ещё не договорились между собой, какой из них стать настоящим.
— Город?
— Да. О нём я и говорю.
— Видение?
— То же, что и раньше. Дым. Крики. Своды, что падают сверху. Ничего нового — а это хуже всего, Кель. Отец знал всё с самого начала.
— Потому Тазаонар и отпустил тебя со мной.
Синаэ промолчала, что было красноречивее любого ответа. Тазаонар ку'Хельвиарн — один из девяти архимагов, способный в одиночку переставить горный хребет — отправил единственную дочь в военный поход с полукровкой-чародеем. Не потому, что доверял Кельраку безоговорочно, хотя и доверял в какой-то мере. А потому что знал, в городе скоро станет куда опаснее, чем на маленькой войне. Кельрак вспомнил слова Полкотела — Дома повсюду скупают пространственную магию. Вспомнил усиленные патрули. Вспомнил, как Синаэ упомянула плановое бегство некоторых семей. Всё складывалось в картину, которую он предпочёл бы не складывать.
— А если начнётся до нашего возвращения… — начал он.
— Если ударят до нашего возвращения, возвращаться будет уже некуда.
Он хотел бы возразить, но не стал. Она была права, и они оба это знали.
* * *
Фоморов оказалось четырнадцать. Они встали лагерем в расширении каньона, там, где окаменевшие рёбра расступались, образуя нечто вроде подземного грота. Огромные, от четырёх до шести размахов ростом, с кожей цвета мокрого гранита и маленькими, глубоко посаженными глазами, светящимися тусклым багровым огнём. Несколько из них жевали что-то, похожее на ногу подземного быка. Остальные спали, привалившись к стенам. Воняло кровью, тленом, мускусом и чем-то кислым, как перебродивший грибной взвар. Подземные великаны обладали редким магическим талантом находиться в двух планах бытия одновременно, пусть и частично. Это позволяло им преодолевать сплошные преграды, обходя препятствие тропами иного плана. Фаэрзресс не оказывал на них никакого влияния, более того — они предпочитали селиться именно в местах его наибольшей силы. Высокая устойчивость к магии, врождённая регенерация и редкое уродство — всё это делало фоморов одним из самых неудобных противников в Подземье. Живущие на границе планов, они могли пожирать даже разрушительную силу дикой магии. Дилаэль остановил колонну за поворотом невдалеке и молча взглянул на чародея. Кельрак кивнул.
Он не стал разбрасываться силой. Большинство арканных магов полагало, будто грубая магия работает объёмом — дескать, чародей просто швыряет во врага необработанную мощь и ждёт, когда та продавит мир своей тяжестью. В этом было примерно столько же правды, сколько в мысли, будто меч побеждает сам по себе, своим острием, без направляющей руки. Нет, его дар требовал не голой силы, а безукоризненной точности намерения: не сплести заклинание, а сформировать мыслеобраз волей. Сформировать посыл чисто и жёстко, и позволить энергии принять его форму. Грубая магия не была грубой. Она была прямым продолжением воли чародея, а это, как известно, не одно и то же. Кельрак вытянул руку, и мир перед ним изменился. Воздух в расширении каньона загустел, стал вязким и тяжёлым, как подземная смола. Фоморы, почуяв неладное, заворочались — ближайший поднялся и зарычал, обнажив ряд каменных зубов. Чародей сжал пальцы, и гравитация в пределах грота возросла на порядок. Мелких, ростом всего лишь с крупного илитиири, вдавило в камень сразу. Они рухнули, хрустя собственными костями и разбрызгивая кровь, и замерли, распластанные, как раздавленные жуки. Крупные устояли, но двигались теперь мучительно медленно, будто шли не по воздуху, а сквозь толщу воды. Один из них, самый большой, с кристаллическим наростом на загривке, видимо вожак, взревел и метнул в чародея валун размером с бочку.
Кельрак не стал уклоняться. Он перехватил валун призрачной рукой, слепленной из магии и воли, крутанул и отправил обратно. Камень ударил вожака в грудь, отшвырнув назад, проломил грудь и вошёл в стену, увлекая за собой тело. На всё ушло менее минуты. Когда гравитационное поле схлопнулось, на поляне лежали четырнадцать тел — раздавленных, сломанных и неподвижных. Двое ещё подёргивались в агонии, но Дилаэль, не тратя слов, послал двух драугров с адамантиновыми топорами, которые и прекратили мучения.
Кельрак опустил руки. В висках пульсировала тупая боль — знакомая, привычная плата за использование грубой силы без жезла-ограничителя. Он мог бы смягчить её, активировав Терновый Шип, но не стал. Вновь захотел прочувствовать свою мощь, измерить. Его контроль рос, и боль становилась слабее с каждым разом, но так и не исчезла полностью. Она была, по мнению Кельрака, чем-то вроде голоса совести — напоминала, что его сила не бесплатна, даже если казалась таковой.
И тут же он почти рефлекторно перешел на магическое зрение. Сам не понимая, зачем — вернее, по привычке, наработанной множеством боев. Он увидел, как остаточная волна его грубой магии расходится по гроту медленными концентрическими кругами — и фаэрзресс отвечает ей. Зеленоватые прожилки в камне вспыхнули на мгновение ярче, словно две родственные силы узнали друг друга. Эфирные шрамы от его гравитационного удара тянулись по воздуху рваными лоскутами — и затягивались, впитывались породой. Обычная магия оставила бы следы, видимые часами и даже днями. Его грубая сила растворялась в фаэрзресс за удары сердца, как капля чернил в воде. Книга толкнулась в кармане — на этот раз куда отчётливее и настойчивее. Кельрак стиснул зубы и усилием воли вернул обычное зрение. Не здесь. Не сейчас. Синаэ подошла, посмотрела на побоище с выражением скульптора, оценивающего чужую работу.
— Меньше минуты, — сухо заметила Синаэ. — Хороший повод для хвастовства.
— Кому? — отозвался он. — Фоморы уже не оценят мое мастерство.
— Зато мригги могут и оценят. А затем Яролил и остальной совет.
Записывающие чары в полумертвых конструктах, благодаря которым мригги фиксировали всё происходящее для отчёта илхарну. И, что важнее, для Совета Девяти.
— Считай, что для них я и работал.
Дилаэль тем временем уже отдавал приказы, и колонна вновь потекла вперёд, обтекая трупы великанов, как река обтекает упавшие деревья.
* * *
Периодически Дилаэль оглядывался на шагающего по воздуху чародея и задумчиво щурился. Пятьсот лет службы научили его различать будущих полководцев и орудия, стратегов и тех, кого стратеги используют. Кельрак пока оставался загадкой — чем-то промежуточным между дорогой фигурой и игроком.
Хар'Олот — место изменчивое, но не везде. Попадаются места, где за тысячелетия не происходит ничего. Эфир в таких местах застаивается, ровный, как гладь подземного озера. В других местах он течёт, струится. В нём бродят демоны и твари, витают чары, обрывки снов и духи, оставшиеся там с незапамятных времен. Большинство магов в эфире ощущаются как огни силы, пылающие факелы. Кельрак — совершенно иначе. Его силу практически невозможно было
