как нравится, когда ты такая, Котенок.
Я прищуриваюсь.
— Ты знаешь, как я отношусь к этому прозвищу.
— Ты его заслужила. Ты царапаешься, царапаешься, царапаешься, но это скорее мило, чем раздражает.
Выходя из палатки, я борюсь с улыбкой, и, Боже мой, мне действительно не следовало бы улыбаться. Моя привязанность к нему совсем не такая сестринская, как должна быть.
— Сегодняшний день будет намного сложнее, чем вы думаете, — говорит Джеральд за завтраком. — Самый трудный день из всех.
Адам закатывает глаза.
— Ты говорил это последние два дня.
— Каждое восхождение кого-то спускают на носилках, — говорит он, устремив взгляд на меня. — Я гарантирую, что один из вас не справится.
— Джеральд, — говорит Миллер, накалывая мясо на вилку, — еще одно такое замечание в адрес Кит, и ты станешь тем, кто спустится на носилках.
В палатке воцаряется полная тишина, глаза у всех расширяются. Алекс тихонько смеется, а его мать бросает на него строгий взгляд. Думаю, большинство людей сказали бы, что Миллер не должен прибегать к угрозам, что мы должны действовать как команда.
Блейк проигнорировал бы это, но мне больше нравится подход Миллера.
— Если бы ты знал, кто я, ты бы не стал мне угрожать, — говорит Джеральд и берет вилку.
— Ты тоже не знаешь, кто я такой, — с веселой улыбкой отвечает Миллер. — Или кто такая Кит. Если бы ты знал, то понял бы, что тебе следует держать свой поганый рот на замке.
Джеральд не произносит больше ни слова. Он выбегает из палатки сразу после завтрака, объявив, что пойдет впереди, потому что мы все слишком, блядь, медленные.
— Скатертью дорога, — бормочет Адам.
— Смотри, чтобы тебя не ударило дверью, когда будешь выходить, — добавляет Алекс.
Мы едины в своей ненависти к Джеральду, и это заставляет меня любить этих людей еще больше, чем я уже люблю. Так странно, что через два дня мы попрощаемся и, скорее всего, я их больше не увижу.
Даже Миллера — мы бываем в одном месте максимум раз в год. Я сглатываю комок в горле от этой мысли. Когда я увижу его в следующий раз после Танзании, мы уже не будем такими, как сейчас. Я буду помолвлена или, возможно, замужем. Он, скорее всего, тоже будет не один. В лучшем случае это будет неловко, а в худшем — невероятно грустно.
Я думаю, что, скорее всего, будет невероятно грустно.
Наш путь в Косово начинается с долгого перехода по относительно ровной местности, а затем мы поднимаемся все выше и выше. Проходит несколько часов, прежде чем перед нами открывается вид на лагерь Барафу. Там мы будем обедать, и это тоже вызывает у меня эмоции.
— Ты в порядке? — спрашивает Миллер.
Забавно, как он чувствует, когда меняется мое эмоциональное состояние. Марен и моя мама никогда не чувствовали его. Они говорят, что я переношу все стоически, но я думаю, что просто кажусь такой на их фоне. Они обе хрупкие. Мое горе расстроило бы их, поэтому я держала его при себе.
Я заставляю себя улыбнуться.
— Я просто чувствую себя взволнованной из-за того, насколько мы близки к завершению.
Его плечи опускаются, как будто его это тоже беспокоит.
— Да, я…
В этот самый момент с другой стороны хребта раздается крик. Мы переглядываемся и торопимся к вершине. Навстречу нам бежит портер с вытаращенными глазами и что-то быстро говорит на суахили Гидеону, который морщится, а затем поворачивается к нам.
— Джеральд упал. Они думают, что у него сломана нога. Я должен пойти проверить его. Остальные портеры останутся с вами.
— Кит училась в медицинской школе, — объявляет Миллер. — Возьми ее с собой. Она поможет его осмотреть.
У меня открывается рот от удивления.
— Как ты…
Мой отец. Я подозревала, что отец рассказал ему. Вот и подтверждение.
— Я проучилась всего два года, — отвечаю я. — Этого мало для оказания помощи.
— Кит, — говорит Миллер, сжав челюсть, — может, это и так, но все равно ты лучше всех присутствующих подготовлена к этому. Отдай мне свой рюкзак, вытащи голову из задницы и сходи посмотри на травму.
Прищурившись, я отдаю ему рюкзак и бегу вниз по склону вслед за Джозефом. Джеральд лежит на спине на обочине тропы и стонет.
У него явно сломана нога, и это сложный перелом. Он никак не сможет подняться на гору или спуститься с нее, а у меня нет с собой ничего нужного. Совсем. Эти парни, вероятно, имеют медицинскую подготовку и сталкивались с подобным дерьмом гораздо чаще, чем я.
Я поднимаю глаза, надеясь, что кто-то из них возьмет на себя ответственность, но все они выглядят обеспокоенными и слегка бледными.
— Отправь кого-нибудь в следующий лагерь, — говорю я Гидеону. — Наверняка там есть врач.
Он кивает.
— Они уже побежали туда, чтобы выяснить это. Ты сможешь ему помочь?
Я вздыхаю. Нет. Не особо. Полагаю, я могу хотя бы попытаться стабилизировать его, пока его не увезут отсюда, но не более того.
— Попробуй найти мне доску или палку, но как можно более прямую. И чем-нибудь оберни ее. — Я возвращаюсь к Джеральду. Какую бы ненависть я не испытывала к нему на протяжении всего этого восхождения, сейчас мне его жаль. — Они отправились в лагерь, чтобы узнать, есть ли там врач, и, возможно, у них есть обезболивающее для тебя.
— Как, черт возьми, я смогу спуститься обратно? — спрашивает он, его лицо искажено от боли.
— Они должны быть готовы к подобным вещам. Я уверена, что у них есть носилки, и они понесут тебя обратно. С тобой все будет в порядке.
— Я полагаю, она сломана? — спрашивает Миллер позади меня.
Я киваю, поднимаясь. У меня возникает необъяснимое желание прислониться головой к его груди. Почему я хочу, чтобы он меня утешал, ведь именно он поставил меня в такое положение? Его рука тянется ко мне, как будто хочет того же, но потом безвольно падает.
Я стараюсь устроить Джеральда поудобнее, когда портеры возвращаются с плоской доской и марлей. Я заматываю ногу как можно туже, не перекрывая кровообращение. Больше ничего нельзя делать.
Лия кусает губы и переводит взгляд с Джеральда на вершину. Нам осталось восемь часов. Она хочет продолжить путь.
—
