я никогда и ни за что не скажу этого вслух.
— Проснись и пой, Котенок, — говорит он.
Уф. Это прозвище.
— Дай мне секунду, — отвечаю я. — Я пытаюсь понять, какие симптомы мне нужно изобразить, чтобы меня спустили с горы.
Он смеется.
— Представь, сколько дерьма наговорит Джеральд, если ты это сделаешь.
Я сбрасываю с себя одеяло.
— Спасибо за мотивирующую речь. Пойдем надерём задницу стене Барранко.
Мы натягиваем несколько слоев поверх шерстяной одежды, в которой спали, перепаковываем снаряжение и идем в палатку-столовую. Атмосфера сегодня нервная, и я понимаю, почему — теперь, когда дождь закончился, нам хорошо видна стена, и отсюда кажется, что мы будем карабкаться по отвесной скале.
— Один из вас точно не справится, — говорит Джеральд, кивая на меня. — Стена чертовски сложная. Обычно он несет полную чушь, но я слышала о стене еще до поездки, поэтому меня беспокоит, что в этот раз он может оказаться прав.
Я потягиваю кофе и беру несколько яиц, которые, вероятно, не буду есть — высота и волнение лишили меня аппетита.
— Еще, Кит, — тихо говорит Миллер, протягивая мне поджаренный хлеб.
— Я планировала просто съесть все снэки, которые у тебя с собой, — отвечаю я.
— Да, именно это меня и беспокоит, — говорит он, но его улыбка — на щеках появляются застенчивые ямочки, говорит о том, что он, вероятно, позволил бы мне.
— Пожалуйста, будьте осторожны сегодня, — умоляет Стейси своих детей.
— Мама, это не должно быть так плохо, — отвечает Алекс. Он улыбается мне, но отношения между нами определенно изменились с тех пор, как он узнал, что у меня есть парень. А может, все изменилось потому, что никто, кажется, не верит, что палатка Миллера действительно сломалась.
— Там есть часть, которая называется «стена поцелуев», — отвечает Стейси. — Знаете, почему? Потому что тропа настолько узкая, что приходится прижиматься к стене, чтобы не свалиться.
У меня сводит желудок, и я ищу лицо Миллера. Я никогда не хотела, чтобы он был для меня кем-то значимым, точкой отсчета, тем, кто успокаивает меня, но это так, и здесь, наверху, он — все, что у меня есть.
— Все будет хорошо, — говорит он, не сводя с меня взгляда. Я не позволю тебе пострадать — вот что говорит этот взгляд, и я ему верю.
Вот чем отличаются Миллер и Блейк — Миллер говорит очень мало и имеет в виду каждое слово, а Блейк склонен говорить то, во что сам совершенно не верит. Он заявит, что ваше любимое блюдо — лучшее в мире, что ваш любимый комик, фильм или вид спорта тот же, что и у него. Скажите ему, что мечтаете побывать в Ботсване, или Боливии, или Бутане, и он ответит вам, что мечтает о том же.
Это не столько ложь, сколько желание угодить и восторженность, но из-за этого ему трудно верить, когда мы остаемся наедине. Когда он говорит, как сильно меня любит, наблюдая за игрой. Когда он говорит мне, какая я красивая, просто чтобы затащить меня в постель и даже не смотрит на меня, произнося это.
Если бы Миллер говорил такие вещи, они бы задевали за живое. Он бы смотрел в глаза, когда говорил их. Слова проникали бы так глубоко, что проникали бы в кости.
От этой мысли, одновременно приятной и неприятной, у меня внутри все переворачивается. Я не хочу, чтобы кто-то так сильно любил меня, потому что я не хочу никого любить так сильно в ответ.
Но, Боже, какая-то часть меня мечтает об этом.
Мы возвращаемся в палатку за рюкзаками и отправляемся в путь. Джеральд, как всегда, шагает впереди. Лия больше не пытается за ним угнаться, не то чтобы я ее винила. На ее месте я бы даже не пыталась поспевать за ним.
Сегодня, Миллер держится рядом со мной. Не знаю, потому ли, что он действительно хочет быть рядом, или потому, что беспокоится, как я буду забираться на стену, но я больше не возражаю. Мне нравятся портеры, мне нравятся Арно, я не возражаю против Лии, когда она не поет и не дает фейковых советов в отношении здоровья, но Миллер — мой любимый спутник.
Когда он рядом, мне комфортно. Как будто, даже если что-то пойдет не так, я все равно буду чувствовать себя хорошо, если он будет рядом. Наверное, это должно беспокоить меня больше, но все закончится через три дня. Блейк не будет возражать против того, чтобы я утешалась присутствием друга, даже если этот друг — очень горячий и, предположительно, одинокий мужчина.
— Почему ты решил совершить это восхождение? — спрашиваю я, пока мы подходим все ближе к стене. Воздух прохладный, а усыпанная камнями земля относительно ровная, но я уже обливаюсь потом на ярком солнце.
Он пожимает плечом.
— У меня есть фишка. Правило шести месяцев. Каждые шесть месяцев я должен делать что-то очень трудное — то, в чем я даже не уверен, что справлюсь.
Я смеюсь.
— Это звучит… чрезмерно.
Он улыбается мне, но улыбка быстро гаснет.
— Наша жизнь слишком простая. Люди эволюционировали, постоянно находясь начеку. Когда твоя жизнь относительно безопасна, как наша, ты начинаешь находить причины для беспокойства там, где их нет.
Я делаю глоток воды.
— Что ты имеешь в виду?
— Кто-то идет позади меня один квартал, и я начинаю готовиться к драке, — говорит он, поправляя бейсболку, чтобы защититься от солнца. — Что-то идет не так с проектом, и я начинаю представлять, как все это может развалиться, или рейс задерживается, и я беспокоюсь, что его отменят.
Это просто звучит как предусмотрительность. Беспокойство о будущем готовит вас к тому, что все пойдет наперекосяк.
— А что в этом плохого?
— Все дело в том, — говорит он, — что современная жизнь полностью состоит из этих маленьких, бессмысленных моментов. Предполагается, что мы должны уметь отключаться от них. Предполагается, что в жизни должны быть моменты, когда не нужно быть бдительным. Вот только когда вся эта бессмысленная ерунда представляет собой опасность, это означает, что ты никогда не бываешь в безопасности. Ты поймешь, что я имею в виду, когда вернешься домой. В течение короткого периода времени ничто из этих вещей не будет тебя беспокоить.
Я хочу возразить, что то, что он говорит, ко мне не относится, но, может быть,
