Глава 7. Где взять хорошего мужа? Его надо сотворить своей любовью!
Прочитав много женских писем я убедилась, что сильными, умными, удачливыми, здоровыми и красивыми женщину делает любящий мужчина. Но где его взять? Его надо сотворить своей любовью!
Об этом письма в этой главе. «Была бомжем, а стала любимой!», «Я подставила свои плечи, и семья выстояла!» – уже в этих заголовках писем ответ на этот очень важный вопрос.
Ты подарил мне жизнь!
Интеллигентная девушка из Одессы познакомилась по переписке с человеком, сидевшем в колонии строгого режима, который оказался ее Судьбой. 350 писем друг другу за восемь месяцев, затем венчание в колонии и, наконец, долгожданная свобода, а затем рождение сына-первенца и счастливая жизнь сегодня.
Перед вами письмо Евгении, подлинной героини этой непростой истории рождения семьи.
Нашей семье сколько? Пять месяцев, если семья начинается с общей кухни. Или год с небольшим, если отсчитывать с момента, когда появление штампа в паспорте отмечает свое рождение перед законом? А может быть, полтора или даже два года, ведь именно столько прошло с тех пор, как мы обменялись первыми неуверенными письмами и потом впервые взглянули друг другу в глаза… и стали на всю жизнь существовать друг в друге – перед Богом… Жила-была девочка из стандартной советской интеллигентной семьи (врач + инженер, и еще наличествуют в семье кандидат наук и воспоминание о покойном профессоре). Впрочем, девочкой ее, пожалуй, не назовешь – 25 лет. Жила довольно благополучно, получив интеллигентски-старомодное воспитание.
...
Однажды навалилось вместе одиночество, усталость и плохое настроение. В один из серых осенних дней я пришла в рекламу с объявлением: «Ищу человека, способного стать добрым другом и надежным главой семьи». Почему я там оказалась? Не знаю, ей-богу, и до сих пор. Ведь, признаюсь, совершенно искренне не верила в «рекламный» способ знакомства. Не знаю даже, верила ли во что-нибудь вообще. И все-таки я оказалась там, в этой маленькой комнатушке на пятом этаже, с двумя приветливыми женщинами и неумолкающим телефоном. Через неделю мой «крик души» увидел свет, а еще через две я уже спускалась по лестнице, растерянно прижимая к себе сумку с первой партией из 65 писем.
Наверное, с этого дня и начинается мое признание в любви. Итак, 65 (а потом еще 70 или чуть больше) писем. И мои размышления о том, зачем же мне все это было нужно. Но тем не менее я увлеклась, и с кем-то завязалась переписка, по каким-то телефонам я позвонила, с кем-то встретилась – с неизбежными походами в кино, прогулками по городу и (не менее неизбежными) приглашениями на чаепитие. «С кем-то» – так сказала, но, пожалуй, это правда, потому что теперь не осталось уже в памяти ни лиц, ни голосов. И еще потому, что началась эта история в ноябре, а уже к февралю, непонятно и необъяснимо, из всего захлестнувшего меня потока самых разных отношений с самыми разными людьми остались только эти письма – с невероятными ошибками и зловещим обратным адресом «КС…».
Мы переписывались восемь месяцев, прежде чем впервые увидели друг друга.
...
Для меня «тот мир» был чужим и страшным. Так нам объясняли газеты и голубой экран. Нормальным людям было там не место. И бывший там, уже никогда не мог стать нормальным человеком. Все это я с детства усвоила твердо. Переступить через эти представления было трудно. Но в конце концов именно эти письма со «страшным» обратным адресом из колонии, даже не общего – строгого! – режима, стали в моей жизни единственным лучиком доброты, тепла и понимания.
Говорю еще раз, я не знаю почему. Может быть, потому, что (я поняла это не так давно) в каждом человеке есть главное и не главное. Как ни парадоксально, но «не главным» в этой истории для меня оказалась именно вся основная часть его биографии – бурная и не слишком «святая» молодость, в которой все-таки не было места подлости, и годы, потерянные навсегда в местах, не столь отдаленных. А главным… главным было то, что я нашла в нем (и безуспешно искала все эти годы до него) ВРОЖДЕННУЮ, как говорится, БОГОМ ДАННУЮ ПОРЯДОЧНОСТЬ, ЧЕСТНОСТЬ И НЕКОТОРОЕ ДАЖЕ СТАРОМОДНОЕ РЫЦАРСТВО, А ЕЩЕ УМ И ДОБРОТУ… и… но всего не объяснишь. Впрочем, все это я поняла не сразу. Конечно, было и недоверие. И осторожничанье – три месяца его письма шли все в ту же «Службу семьи», на безымянный номер абонента, и еще полгода потом – на столь же неясный адрес: «до востребования». Сергей все понимал и не просил ничего иного. Может быть, именно это молчаливое понимание и привлекло меня поначалу.
Через пять месяцев переписки он впервые попросил о встрече, но еще три месяца я не решалась, а может, попросту кокетничала, мучая уже не только его, но и себя, и наконец мы увиделись. Это был уже 89-й год. Признаться честно, я была просто насмерть напугана: лязг железной двери, суровый военный с журналом, допрашивающий «кто вы ему такая?» (а кто я такая? И «невеста», и «знакомая» – все звучало одинаково двусмысленно). Страшные и непонятные «родственники осужденных», собравшиеся кто на свидание, кто для передачи и учившие меня «бежать к замполиту и просить»… Четыре часа ожидания. И наконец, его лицо через два слоя пыльного стекла и решетки в тусклом свете казенных ламп, неработающая телефонная трубка и табуретка, привинченная к полу.
...
Увиделись мы впервые в полном смысле слова – у него моей фотографии не было вовсе, у меня же лишь не очень умело сделанный кем-то из его друзей рисунок, его портрет. Говорили два часа бог знает о чем, только не о том, что было важным для нас. Но что было важным, мы и сами не знали. Наверное, именно на этом первом и не очень удачном свидании мы и влюбились по-настоящему друг в друга.
Во всяком случае, мы расстались со странной уверенностью, что мы уже вместе, что это серьезно и, по-видимому, навсегда и что будет наша жизнь хороша или плоха, но прожить ее нам уже суждено вместе.
Через пять дней ожидания и все того же тумана я получила от него коротенькое (первый раз у него не нашлось слов) письмо: «Я не знаю, что со мной, я уже извел кучу бумаги, и у меня ничего не получается. Выходи за меня замуж». Был ясный летний день, и солнышко отражалось в черном бабушкином пианино с бронзовыми подсвечниками, а на уголке пианино лежало его письмо, и я бродила по комнате, растерянно на него поглядывая. О замужестве не могло быть и речи – это ясно было как день, мы абсолютно разные люди, я его совершенно, в конце концов, не знаю, и мама, мама же никогда… достаточно было посмотреть на брезгливую гримасу, появлявшуюся на ее лице, если по ТВ случайно проскальзывала передача об «этих»… все это было ясно…
...
И через два дня, вернувшись с комком в горле от начальника колонии, у которого я пыталась вымолить «внеочередное краткосрочное свидание» (этим терминам я выучилась быстро), я написала Сереже: «Я согласна», потому что не знала, как буду жить без него. Разных дорог у нас уже просто не было.
О чем рассказывать дальше? Нам пришлось нелегко. Сергей и хотел, и не хотел этой свадьбы. Он хотел для меня белого платья, а не решеток и конвоя. Он не имел права даже подарить мне цветы. Я понимала его, но мне же ничего не было нужно, кроме одного: быть вместе, – и в сердце моем была одна только нежность и благодарность за эти его хмурость и растерянность, появлявшиеся, когда речь заходила о предстоящей свадьбе. А я… Я скрыла свое замужество ото всех, и прежде всего от родных.
...
Как бы там ни было, 21 декабря 1989 года мы поженились, и день «тайного венчания» с последующими тремя днями стали самыми счастливыми в моей жизни.
Было все: любовь, и удивительное узнавание друг друга, и неожиданное открытие для себя потрясающего запаса нежности, ласки, доброты в человеке, от которого меньше всего можно было бы этого ожидать. И – назло всему! – был даже свадебный букет, его принес тайком поздно вечером по Сережиной просьбе дежурный офицер, оказавшийся умнее и милосерднее самого закона.
Сейчас-то можно уже признаться, как следует я узнала Сергея только после нашей «тюремно-подконвойной» свадьбы и короткого «свадебного путешествия» в комнате с зарешеченными окнами, через которые всю ночь доносились вой собак и сонная перекличка солдат. ТОГДА ЭТОТ ЧЕЛОВЕК СТАЛ МНЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ РОДНЫМ, близким навсегда.
Хотя мне до сих пор кажется, что так, как я люблю его и как привязана к нему сегодня, именно в этот день, так не было еще никогда. Можно ли сказать, что с каждым днем я люблю его сильнее? Не знаю. Вряд ли есть мерки у любви. Просто каждый день дарит мне в нем что-то новое, и я с изумлением вновь и вновь убеждаюсь, что этот человек – НЕ ПРОСТО ЛЮБИМЫЙ, НО И МОЙ.
…А потом, потом потянулись дни ожидания, все тот же туман (в котором я оказываюсь и по сей день, стоит мне услышать его голос или щелчок его ключа в замке), сумасшедшие письма, «нелегальные» телефонные звонки.
