многих миль. Иногда я ловила обрывки их мыслей:
«…люблю…»
«…Тар…»
«…скучаю…»
Каждую ночь мне снились их лица и голоса. Я смаковала эти сны, как капли прохладной воды в сухой сезон. Хуже всего было скучать по Кире: мы получили вести, что она, вероятно, не вернется во дворец еще несколько месяцев, потому что из Благословенной Долины направится прямиком в Сонгланд, чтобы начать свою кампанию по выплате репараций за Искупителей.
Дайо шутливо пихнул меня в бок.
– Прогулка Императора может подождать, – повторил он. – Видит Ам, тебе и самой не помешает отдых. Разве у тебя не назначена на завтра первая… гм… личная встреча с вассальными правителями?
Я напряглась, отгоняя прочь тревожное воспоминание об объятиях короля Зури на Вечере Мира и манящий запах масла агавы, накрывший меня, когда Зури наклонился к моему уху. Из всех вассальных правителей, которых мне предстояло убедить, Зури беспокоил меня больше остальных.
– Я стараюсь об этом не думать, – сказала я Дайо. – И это больше не Прогулка Императора. А наша общая прогулка.
Я взяла его под руку. В тени ворот стояла капитан Бунми со своим отрядом, чтобы сопроводить нас в город. Она отдала честь, приветствуя нас с Дайо, когда мы прошли мимо.
– Добрый вечер, Ваши Императорские Величества. Мы убедились в безопасности вашего маршрута на сегодня.
Гвардейцы были одеты в простую одежду, зрачки их были расширены от детского восторга. Я подмигнула им, и Бунми едва подавила улыбку.
– Добрый вечер, товарищи простолюдины, – сказала я, склонив голову.
– Мы тут просто прогуливаемся, – добавил Дайо, имитируя худший акцент рабочего класса, который я когда-либо слышала. Мы все рассмеялись.
Наши руки и лица были покрыты праздничной краской, а кожа пахла мятно-лимонным бальзамом от комаров. В теории мы должны были слиться с толпой. Но традиция требовала, чтобы мы оделись так, как одевались в эпоху Энобы Совершенного, а странные костюмы выдавали нас с головой. Кроме того, в них не было необходимости благодаря комендантскому часу… тем не менее обычай оставался.
– Готова предстать перед предками? – прошептал Дайо.
В городе внизу пульсировал ритм барабанов и маракасов – из-за дверей домов лилась приглушенная музыка. Над головой в безоблачном ночном небе сияли мои спрайты: я пыталась убедить их остаться во дворце, но тщетно. Теперь они следовали за нами с Дайо стрекочущим светящимся облаком, объявляя о нашем приближении всему городу.
Стена Смотрящих высотой в несколько этажей, поблескивающая переливами цветной плитки, начиналась у основания Дворцового Холма и углублялась в город. Мы собирались пройти вдоль всей стены, останавливаясь, чтобы почтить прошлых Лучезарных и их советников.
Наше паломничество началось у святилища Энобы Совершенного. Мы с Дайо преклонили колени перед изображенным на стене далеким общим предком. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на его лицо: даже стоя, мы едва доходили Энобе до щиколотки.
– Мы воздаем дань уважения, – пробормотал Дайо.
Гвардейцы передали ему кубок, из которого он отпил пальмового вина и совершил возлияние.
Я повторила его жест и слова:
– Дань уважения.
Но, глядя на спокойное широкое лицо Энобы, на его украшенную кольцами руку, поднятую в благословении, я думала только об одном:
Как много?
Как много Лучезарных дочерей ты отослал из дворца? Хотел бы ты видеть здесь меня?
Дольше всех мы задержались у изображения Олугбаде, опустошив кубок у его ног. Я мысленно посылала Дайо ощущение своей поддержки через Луч, ожидая увидеть признаки скорби на его лице. Но его глаза оставались сухими.
– Странно, – пробормотал он, касаясь холодного камня, и слабо улыбнулся. – Точно так же ощущалось общение с ним, когда он был жив.
Я поморщилась и кивнула. Леди воспитывала меня с противоположного конца нашего изолированного поместья. И Олугбаде тоже любил Дайо единственным известным ему способом: издалека.
Мы продолжили путь вдоль стены, преклоняя колени и совершая возлияния через каждые полмили. Из закрытых лавок и высотных домов на улицы лилась тихая музыка. Мы слышали детские голоса, восхваляющие Дайо в древнем гимне Аритсара: «Одиннадцать лун вокруг солнца танцевали. Золото с черным, Экундайо прекрасен!»
Но иногда мы слышали и новую песню. Мне была знакома эта мелодия: благородные в насмешку напевали ее во дворце… но простолюдины пели ее в полный голос, отчего меня охватывали и радость, и ужас одновременно.
Нет в Олуоне ночи, нсе-нсе,
Ясное небо в Суоне, бам-бам.
Лежат без сна в Морейо, нсе-нсе,
Поют в Бираслове и Нонте: снег тает, гунь-годо.
Джибанти с Ниамбой встают, тада-ка, тада-ка,
Смотрите! Их дети не спят! Глаза их открыты, бам-бам!
Почему же, скажи? Почему?
Пеликан сказал свое слово.
Солнце для утра, солнце для ночи,
И луны – на годы вперед.
В Благословенной Долине не спят, нсе-нсе,
Слезы Спарти и Дирмы все высохли, тада-ка, тада-ка,
Кетцала с улыбкою щурит глаза свои, нсе-нсе!
В Мью шкуры с плеч сбросили, гунь-годо, гунь-годо,
Почему же, скажи? Почему?
Пеликан сказал свое слово!
Тарисай для утра!
Экундайо для ночи!
И мир – на все луны вперед!
– Думаешь, они правда так считают? – прошептала я. – Думаешь, они правда приняли меня?
Дайо широко улыбнулся, глядя на высотные здания. Они мерцали в темноте, как маяки, над пустыми туманными улицами. Земля под ногами дрожала от барабанной музыки.
– Похоже на то, – сказал он.
Когда меня это не утешило, он, убедившись, что гвардейцы нас не слышат, повернулся ко мне:
– Тебе предназначено быть здесь, Тар, – прошептал он, проникновенно глядя на меня своими черными глазами. – Я уверен в этом больше, чем во всем остальном на свете.
Мое сердце забилось чаще. Потом замедлилось, словно Луч выравнивал его ритм до тех пор, пока наши с Дайо сердца не забились в унисон. Дайо улыбнулся мне, той самой искренней улыбкой, которую я видела в свой первый день в Детском Дворце, – радостной улыбкой. Именно эта улыбка когда-то убедила меня остаться.
Мы даже дышали теперь одинаково размеренно. Я вдруг ощутила некий порыв, которому не могла сопротивляться. Положив руки на плечи Дайо, я наклонилась и прижалась на мгновение губами к его щеке. Поцелуй был застенчивым и робким – совершенно непохоже на те глубокие, сотрясавшие меня до самого основания поцелуи, которые мы делили с Санджитом.
Но я все равно слегка поморщилась, отступив на шаг. Во рту пересохло.
– Прости, – прошептала я. – Надо было спросить. Я… я знаю, ты не любишь…
– Поцелуи меня не пугают, – ответил он медленно. На лице его читалось замешательство. – Тар… ты
