больше и больше занимавшую князя.
– Если я вас правильно понял, – заметил он, – то декорации на сцене уже установлены, атмосфера времени создана. Не пора ли перейти к Каталине?
– Не беспокойтесь, сейчас перейду. Между учреждением инквизиции и драмой, о которой я хочу рассказать, прошло всего три месяца. Два первых инквизитора – брат Хуан де Сен-Мартен и брат Мигель де Морильо – приказали арестовать наиболее подозрительных из «конверсос». Доминиканские монахи, составлявшие трибунал, обосновались в крепости Трианы, на другом берегу реки, и упрятали в темницы, расположенные ниже уровня Гвадалквивира, многих самых богатых и влиятельных людей Севильи.
– Диего де Сусан, отец Каталины, оказался в их числе?
– Не сразу. Он собрал в церкви Сан-Сальвадор, переделанной из древней мечети, тех из «конверсос», кто остался на свободе. Ждать больше было нельзя, смертельная опасность надвигалась с угрожающей быстротой. И Диего призвал своих собратьев, многие из которых были важными должностными лицами в городе, к мятежу. Решено было собрать войска – им было чем заплатить! – и с их помощью захватить Севилью -и пленить грозный трибунал. Мятежники распределили между собой обязанности: кто завербует наемников, кто купит оружие, а кто разработает план действий, которые должны были обернуться настоящей войной против Церкви и Изабеллы. Вот теперь мы подходим к Каталине.
– Что общего у нее могло быть с заговором?
– Больше, чем вы думаете. У девушки была горячая кровь, и она была безумно влюблена в одного из офицеров королевы. Одна мысль о том, что он может погибнуть, сводила ее с ума. Ведь в случае победы мятежников ее Мигель был бы убит одним из первых. И тогда...
– Только не говорите, что она донесла на собственного отца!
– Именно это она и сделала. А заодно и на всех остальных. Их заточили в крепость Трианы, допросили, а затем представили совету легистов. Второстепенные участники были приговорены к тюремному заключению, а главари – к сожжению на костре. С февраля 1481 года запылали первые костры инквизиции, причем не только в Севилье, но по всей Испании. Принимая во внимание «услугу», оказанную дочерью Диего де Сусана, последнего не приговорили к сожжению, но когда его привели в собор для публичного покаяния, он отрекся от христианства и объявил себя правоверным евреем. Несколько дней спустя его, вместе с двумя сообщниками, сожгли на костре. Казнь устроили за стенами города, в Кампо де Таблада, народу собралось немного: чума еще свирепствовала, и Севилья была охвачена страхом. Но Каталина была там. Переодевшись нищенкой, она наблюдала за казнью, и пламя костра, пожиравшее ее отца, отражалось в ее больших черных глазах...
Взгляд нищего блуждал. Казалось, он искренне переживает ужасную сцену, только что им описанную, начисто забыв, что сидит в одичавшем саду.
– Похоже... вы там были... вы тоже... – прошептал Альдо.
Этого оказалось достаточно, чтобы вернуть рассказчика на землю. Некоторое время он молча смотрел на князя.
– Может, и был... А может, видел во сне... В этом городе прошлое всегда слишком близко.
– Что с ней стало?
– Она осталась одна. Ее преступление из тех, что вызывают у людей гадливость. Однако она надеялась, что со временем все забудется и уляжется. Имущество ее отца конфисковали, но Каталина сумела сохранить золото и драгоценности, а главное – рубин, который ей запрещали носить, потому что он считался священным камнем и был самым дорогим из тайных сокровищ Диего де Сусана.
Гордо князя-антиквара мгновенно пересохло: неужели он напал на след?
– Священный камень? – выдохнул он. – Что это значит?
– Когда-то... очень-очень давно этот рубин вместе с одиннадцатью другими камнями украшал пектораль Первосвященника Иерусалимского храма. Вся дюжина символизировала двенадцать колен Израилевых. Только не спрашивайте меня, как рубин, символ Иуды, попал в руки Диего! Кажется, он передавался в семье из поколения в поколение, а для него самого служил знаком его глубокой приверженности вере Моисеевой.
Порроне опустел. К восторгу своего собеседника, Морозини вытащил из сумки другой, но на этот раз сам пригубил первым. Ему повезло: нашлась путеводная нить к последнему недостающему камню, к тому самому, который даже Симон Аронов не представлял, где искать. Такое следовало отпраздновать хотя бы глотком мансанильи. Это уже была удача. Пусть небольшая, но удача. Хотя огромная пропасть разделяла возможность добраться, подержать камень в руке от обрывочных сведений о рубине, к тому же сведений, относящихся к XV веку. И все же Альдо с трудом удерживал переполнявшие его чувства.
Довольный, Альдо вытер рот платком и, протянув порроне нищему, спросил:
– И что же, Каталина захотела носить его в качестве украшения?
– Конечно. Ее мало заботили религиозные соображения. А кроме того, Сусана – так ее прозвали – верила, что этот рубин дарует вечность ее красоте. Но ей не удалось сохранить камень.
– Его украли?
– Нет. Она рассталась с ним по собственной воле. Не надо забывать: положение Каталины было весьма и весьма опасным и щекотливым. Еврейская община прокляла ее. Она стала почтя изгоем, и даже возлюбленный, которого ее преступление ужаснуло, отвернулся от девушки. У нее больше не было выбора: либо униженное существование отверженной и зачумленной, либо изгнание, но она не могла уехать далеко от того, кого страстно любила. И тогда она обратилась за помощью к старинному другу отца, епископу Тиберийскому, человеку алчному и тщеславному. Ему удалось убедить Сусану отдать ему камень, чтобы он мог преподнести его королеве Изабелле, обожавшей рубины. За это Каталина получит королевское покровительство. Для отверженной жить под защитой королевы означало приблизиться к Мигелю: рано или поздно он не устоит перед ее чарами и... Она отдала камень.
– А епископ, разумеется, постарался оставить его себе?
– Вовсе нет. Он передал его королеве и даже просил за отцеубийцу, изобразив ее как женщину, глубоко почитающую Церковь, а мотивом преступления выдвинул отвращение к лицемерному поведению отца. Изабелла отправила Каталину в монастырь, но та вовсе этого не желала. Ей было нужно только одно – заполучить Мигеля. Она так буйствовала, что из монастыря ее выгнали. Жить ей было не на что, и осталось только одно – продавать свое тело. Сусану это не ужасало. Она снова поселилась в этом доме – он успел прийти в запустение, потому что никто не хотел жить в нем. Пока не увяла ее дивная красота, она вела постыдную жизнь. Со старостью пришла нищета, потом – смерть... Говорят, она раскаялась и испустила последний вздох на ступеньках часовни, но, как вы могли убедиться, смерть не принесла ей успокоения. Душа страждет, и призрак Каталины, преследуемой проклятием еврейского народа, обитает в этом
