Постоянные перемещения побуждали людей совершенствовать строительное искусство. Как, очевидно, у архантропов, главным видом строительного искусства неандертальцев было создание шалашей. Большие шалаши строились на основе каркасов из длинных, вкопанных в землю жердей, связанных ремнями из кожи животных. На каркасы настилался слой из веток, который затем покрывался шкурами, а шкуры закреплялись костями мамонтов и других крупных животных. Остатки таких шалашей найдены, например, на территории Украины. Один из таких шалашей составлял 9 метров в длину, 7 в ширину и 3 метра в высоту. Техника создания «больших шалашей» была, по-видимому, распространена очень широко, особенно в Европе, почти сплошь покрытой густыми лесами и лесостепными зонами. Возможно было и построение своеобразных хижин, землянок, нор, ветровых заслонов, настилов и т. д. Когда не было возможности построить укрытие, палеоантропы просто закутывались шкурами и грелись у огня, укрываясь от непогоды.
Повышение уровня технологии изготовления орудий и организации охоты при помощи орудий привели к решительным сдвигам в технологии создания средств индивидуальной защиты от холода, которые мы называем одеждой и обувью. Если раньше палеоантропы только закутывались в шкуры и, как могли, заматывали ступни ног, развитие мустьерской культуры позволяет им использовать простейшие заколки из кости, стягивающие края шкур, чтобы они не сваливались, шнурки из сухожилий, которые втягивались в заранее проколотые каменными или костяными остроконечниками отверстия, а затем скалывались костяными иглами и т. д.
Чрезвычайно важным для выживания неандертальцев в условиях ледниковых периодов явилось покорение стихии огня. Видимо, прав был Ф. Энгельс, когда он характеризовал использование и добывание огня первобытными людьми как более важное для развития человечества, чем открытие и использование паровой машины. Освоение огня наделило человечество практически неограниченным источником тепловой энергии, нашедшим многообразное применение для утепления, приготовления пищи, освещения жилищ, в качестве орудия охоты и т. д. Огонь добывался неандертальцами, по-видимому, путём высекания искр из кусков колчедана с использованием трута из сухих прутьев или высушенных грибов-трутовиков.
Изменения в технологиях и строении мозга привели к росту мобилизационных способностей последнего. Уже у поздних неандертальцев наблюдаются зачатки религии и искусства. Применение наиболее примитивных религиозных обрядов выражалось в захоронениях некоторых умерших, которые, судя по немногочисленным находкам, укладывались в позу спящих, снабжались средствами для жизни после жизни и обкладывались цветами, очевидно, для устранения гнилостного запаха, исходящего от трупа. Ритуальный характер носили, по-видимому, и тщательно уложенные в пещерах детали скелетов и черепа различных животных.
Зачатки религии, безусловно, стали возможны лишь на базе такого развития речи, которое оказалось способным уже не только указывать на явления действительности, называя их определёнными сочетаниями звуков, но и простейшим образом описывать их действия, их поведение. Звуковая речь всегда начинается с названий предметов и явлений, устойчивых наименований, выражаемых закреплёнными за ними звукосочетаниями, которые в развитых языках выступают в качестве имён существительных. Существительные играют роль мобилизационных структур второй сигнальной системы человека, поскольку они обозначают конкретные раздражители первой сигнальной системы. Но прямого указания на предмет оказывается недостаточно в самых различных жизненных ситуациях, вследствие чего появляется потребность указать, как он действует. Эта потребность удовлетворяется определением названий для действий тех или иных повторяющихся раздражителей.
Так возникает то, что в примитивной речи выступает в качестве глаголов. Набор из существительного и глагола в конкретной фразе превращается в подлежащее и сказуемое, субъект и предикат высказывания. Этот набор означает, что некий субъект осуществляет действие, будучи мобилизован на переход в определённое состояние и (или) создание определённых последствий для наблюдателя. Уже в простейшей фразе, таким образом, содержится в наиболее примитивном, неразвитом виде понятие причинности. Внешний субъект действует, значит, он причиняет определённые последствия. При этом, чтобы назвать субъекта действия, нужно отвлечься от его конкретных проявлений в различных действиях и обозначить одним названием целый класс подобных субъектов (предметов, явлений).
Поскольку даже самые простые языковые конструкции репрезентируют и опосредуют человеку действительный мир, они обладают свойством замещения этого мира, навязываемые ими связи подставляются на место связей действительных раздражителей, становятся сами по себе раздражителями, слова сами по себе становятся фактором мобилизации. С этого начинается и искусство, и религия. Возникновение искусства связано со стремлением изобразить явления и их действия, перенося их тем самым из действительного мира в мир человека и украшая тем самым этот мир, делая его более человечным, чем он есть на самом деле и мобилизуя силы человека на улучшение жизни. Первые шаги искусства заключаются в нанесении ярких пятен на стены пещер природными красителями, нанесении царапин на камни, кости, куски дерева и т. д. Изображая, человек как бы присваивает окружающий миропорядок, делает его своим достоянием.
Возникновение религиозного сознания связано с олицетворением, перенесением на природные процессы тех связей и отношений, тех мобилизационных структур, которые уже сложились и действуют в человеческих сообществах. Религия как способ мышления начинается не с магии и фетишизма, не с веры в сверхъестественное, – всё это позднейшие явления, – а с придания естественности, реального содержания смыслу языковых конструкций, содержащейся в них метафоричности. Мифологизирующее мышление, без которого не существует никакая религия, возникает задолго до создания мифов на почве аналогии между миром человека и миром природы, переноса на природу через языковые конструкции человеческого типа мобилизации и управления. Так возникает анимизм – всеобщее одушевление природы. Одушевлённостью, жизнью, похожей на человеческую, наделяются все объекты природы, воспринимаясь тем самым как действующие или бездействующие субъекты.
Прарелигия возникает в синкретическом, нерасчленимом единстве с пранаукой, доискиваясь до причин поведения тех или иных объектов, воспринимаемых как субъекты действия. Подобно мальчику-«почемучке», едва научившемуся говорить, древний человек, ещё не умея формулировать вопросы, задумывался над причинами действий, описываемых языковыми конструкциями. Если ветер дует, значит есть нечто живое, недоступное наблюдению, что движет им, подобно тому, как сам человек управляет своим телом, двигает его частями. То же самое – с любыми природными объектами – Солнцем, звёздами, скалами, деревьями, громом, облаками и т. д. Это не значит, что человек не видел разницы между одушевлёнными и неодушевлёнными предметами – ему как близкому к природе существу эта разница была известна очень хорошо.
Неодушевлённость природных стихий воспринималась им как кажущаяся, как следствие ненаблюдаемости их действительной одушевлённости, поскольку они действуют, имеют последствия для человека и окружающей природы. То же самое с умершим человеком. Он кажется неодушевлённым, все проявления жизни оставили его. Можно было бы объяснить его обездвиженность долгим сном, при котором человек также обездвижен. Но во сне человек дышит, он не изменяется внешне и со временем обязательно просыпается. Мёртвые же никогда не просыпаются, страшно изменяются внешне, отвердевают, издают отвратительные гнилостные запахи и принимают жутковатый, пугающий внешний вид. То же самое после смерти происходит и с животными. Это какой-то другой сон и какая-то другая жизнь. Когда человек спит, он видит сны. Во снах он переселяется в какую-то другую жизнь. Но эта жизнь находится где-то недалеко, поэтому из неё сразу же возвращаются. Но когда человек умирает, он уходит куда-то очень далеко и страшно изменяется, становится совсем другим, приобретает зловещий, отвратительный, угрожающий вид. Поэтому необходимо снабдить его всем необходимым для дальнего пути – пищей, оружием, средствами для добывания огня и т. д. – но принять все необходимые меры, чтобы он не вернулся и не нанёс вреда живым.
Поэтому с одной стороны неандертальцы о мертвецах проявляют заботу. Они укладывали в непосредственной близости от покойников всё необходимое для дальней дороги. Классическому неандертальцу из Ля Шапель положили для «пропитания» огромную бычью ногу и хороший кусок оленины. Неандерталец из Лё Мустье получил в дорогу кусок туши дикого быка, а неандерталец из пещеры Схул на территории Израиля – нижнюю челюсть крупной свиньи. Но всё было сделано и для того, чтобы «переселенцы» не вернулись назад в виде свирепых мертвецов с оскаленными зубами. Если всё в природе живое, осуществляет действия, подобные человеческим, то бывшие люди, ставшие страшными уродливыми мертвецами, тем более живы со своими непонятными особенностями жизнедеятельности, а значит, могут встать и пойти, могут покусать живых, могут их умертвить и увести с собой. С историй об оживших мертвецах, возможно, начинаются первые, самые примитивные мифы, которые закрепляются в культуре и передаются от поколения к поколению, от сообщества к сообществу.
