– Это ты, паршивец, жене будешь рассказывать про «пасквили» и «месть» неизвестно чью! А мне парить мозг не надо. Я на пять метров под землю вижу. И роль твоя в этой истории мне понятна. Я выяснять ничего не буду. И за Галю ничего решать не буду. Пусть она сама определит твое место в ее жизни. Но одно ее слово, и я сотру тебя. Следа не останется...
Дядя Рома помолчал. Потом тяжело встал, порылся в посудном шкафчике – Шурик следил за его движениями. Оказывается, у дяди Ромы в их доме была своя прятка: он выкопал из-за банок и коробок пачку сигарет.
«Опа! Первый раз вижу, что дядя курит!»
А грозный родственник красиво закурил, выпустил дым в потолок и застучал подрезанными в салоне ногтями по крышке стола, пристально глядя опять не в глаза, а в самую душу почти описавшемуся Шурику.
«Мама родная! Разве можно так смотреть!» – лихорадочно думал Шурик, стараясь выдержать тяжелый взгляд сурового дяди.
У Шурика от волнения побежали по спине ручейки пота и начала подрагивать коленка; он придерживал ее рукой. Если б не держал, то нога стучала бы по полу.
И все-таки он дядин взгляд выдержал. И когда тот встал и отворил двери, Шурик судорожно выдохнул, стараясь сделать это бесшумно, и снова подумал про Ларису и Сашу: «Урою!»
Галя вела себя так, будто ничего не произошло. При детях Шурик был папой и отцом семейства, а наедине супруга отстраненно показывала ему, что место его на диване в гостиной, и даже за это ему надо ее благодарить. Могла бы и вообще выпереть куда подальше. Галя очень изменилась с того момента, как ей стали известны подробности его интимной жизни на стороне.
И не только и не столько это убило ее, сколько то, что ее муж поступал как последний аферист. Деньги «в долг», иконы, взятые якобы для реставрации, а на самом деле нагло присвоенные. Тьфу!
Как после этого с ним жить? Как с ним говорить о Достоевском? Как они с ним раньше об этом говорили? Значит, за красивыми словами его пряталась фальшь? «И вообще, о чем я?!!! О каком Достоевском, когда муж мой, которого я считала личностью, умным и порядочным человеком, оказался вруном, аферистом и... как там еще про него написано было? А-а! Лжецом, мошенником и бабником! Ни в чем, конечно, не признался, но ясно, что рыло в пуху. Дядя Рома не обманывается в таких вопросах. И если б слегка надавил, то Шурик лопнул бы, как гнилая слива! Но дядя не хочет давить. Мне оставил этим заниматься. А что я должна сделать? Детей без отца оставить?» – Галя ломала голову над этим вопросом, но в силу своей рассудительности не спешила указать Шурику на порог.
Внутри у нее произошел надлом. Но Галя призвала на помощь свое благоразумие и решила подождать. Она, конечно, не верила ни единому слову своего обормота. Тетки, которые к ней приходили, смотрелись убедительно. А вот Шурик... Шурик выглядел после разговора с дядей как описавшийся пудель. Правда, у дяди Ромы некогда и кое-кто из генералов выглядел не лучше после разноса на ковре, но Шурику, не будь он виноват, бояться было нечего. Дядя Рома любил его, как родного. Любил...
Теперь Шурик мог на елку забраться и чай там пить – уважения дяди Ромы ему не вернуть. Дядю Рому можно надрать только один раз в жизни. Да и то если случайно получится. У Шурика не получилось. Дядя Рома так и сказал племяннице:
– Галчонок, дело твое, и осуждать я тебя не могу – у тебя дети, но паршивец твой в дерьме по самую маковку, и стенгазетке этой я верю больше, чем ему! Ты уж положись на мой опыт. У него правая нога чечетку под столом колотила, когда я с ним беседу проводил. Он же, дурачок-разведчичок, думал, что я не вижу, как он трясется. Галинька, детектор лжи не нужен, чтобы выводы делать. Обгадился зятек! Но! Повторюсь: решать тебе. Одно слово твое – и я ему устрою длительную командировку на Крайний Север.
– Дядя, я решу все сама, – мягко и без нажима ответила Галя. – Но я верю тебе...
И все-таки Шурик умело гнул свою линию, так умело, что Галя скоро если и не поверила ему до конца, то сменила гнев на милость. У него был дар убеждать и доказывать. И хотя до супружеского тела он не был допущен и ночи проводил по-холостяцки на диване в гостиной, свернувшись калачиком, через неделю Галочка не скривилась, когда он всплакнул, вспомнив по случаю историю из своего детства, и ласково сказал ей:
– Вот так все не просто в жизни, бубус...
К счастью, она не знала, что имечко это, которым то ли сусликов, то ли каких других съедобных грызунов называют туземцы в пампасах, от ее благоверного перца слышали все его бессчетные подружки. И плакал он от умиления – кому в жилетку, а кому прямо в бюст с кружевами – легко и непринужденно. Организм такой, слабый. Хоть и мужской вроде.
Но это было все напускное. Так сказать, коммуникабельности ради и для большего к себе расположения. За всеми этими «бубусами», светлыми слезами о босоногом детстве и прочими «сюси-пусями» стоял жесткий и расчетливый Александр Иванович Корытников, и забыть то, что ему устроили вчерашние подружки, он не мог и не хотел.
Немного оправившись от удара, который едва не выбил у него не то что почву – всю его устроенную, размеренную жизнь из-под ног, Шурик для начала сделал предупреждающие звонки Ларисе и Саше. Разговаривал с барышнями четко и без лишних эмоций.
На Сашу разговор произвел огромное впечатление. У нее в голове не укладывалось, что этот еще вчера такой покладистый и мягкий человек, способный сопереживать и искренне сочувствовать, умеет говорить четко, отрывисто, резко, а главное – она услышала в его голосе угрозу.
Саша не дослушала его. Бросила трубку. Потом расплакалась и до вечера ходила с красным носом. Потом позвонила Ларисе, пожаловалась ей на «разведчика Корытникова».
– Ну и что, ты намерена ему простить эти деньги? Да даже не деньги... Саша, то, что он сделал, прощать нельзя! Вот я...
– Лариса, он тебе позвонит тоже, я уверена. И ты будешь, как я, раздавлена. Это не человек. Это танк. Я выхожу из игры...
Шурик позвонил Ларисе вечером того же дня. Без лишних слов он начал давить на нее:
– Ты поступила глупо и очень навредила себе. Ты еще пожалеешь обо всем!
– Я не хочу ничего от тебя выслушивать. – Лариса старалась говорить спокойно, но получалось у нее плохо: внутри все вибрировало от волнения. – Все, что я хочу, – это чтобы ты вернул мне мою вещь!
– Какую вещь? – нагло спросил Шурик.
– Не играй! Публики нет, а я не оценю.
– А я и не играю! – В голосе вчерашнего любимого Шурика зазвенел металл. – Я предупреждаю. И очень серьезно. Если ты еще высунешь свой нос, тебе его оторвут!
Лариса не ответила. Ей было обидно и больно, стыдно и страшно. Не хотелось ничего анализировать. Страшно было вспоминать, как еще совсем недавно этот человек, который сейчас угрожает ей, проникновенно говорил про любовь, и дарил надежды, и не выпускал из своей руки ее руку, и...
