пятидесятилетней женщине на пороге развода?
Я должна поговорить с Марком.
Разбежались мы с ним с криками, угрозами, страхом и презрением, но мы ведь прожили вместе тридцать лет.
Взрослые женщины не игнорируют такой серьезный срок семьи, и я должна понимать, что у нас с Марком трое детей, один из которых несовершеннолетний.
И все они тянутся не ко мне, а к отцу, и дело не только в деньгах. Я могу потерять детей, если мне не удастся наладить сейчас с Марком теплые отношения, в которых он выступит не агрессором, а защитником.
Он должен увидеть во мне не жалкую неудачницу, с которой противно даже говорить, а слабую женщину, которая учится жить и к которой есть уважение за ее мягкость.
Я должна признаться, что продала его подарок. Признаться, что меня обманули. Признаться, что с Димкой у меня не ладится и что без его отцовского авторитета я потеряю нашего сына.
Быть взрослой — не кричать, плакать и топать ножками.
Вытираю слезы и ползу на четвереньках к кровати, на которой я оставила телефон. Ойкаю, когда колени похрустывают болью. Хватаю смартфон, сажусь на коврик и аккуратно вытягиваю ноги.
Щелчок в коленях.
Всхлипываю. Да, не шестнадцать лет. Решительно ищу в книге контактов номер Марка. Сердце учащает бег, и я почти готова швырнуть телефон в стену, но палец сам касается строчки с именем моего почти бывшего мужа.
Рука дрожит. Прикладываю телефон к уху и зажмуриваюсь, напряженно внимая гудкам.
— Внимательно слушаю, — раздается низкий и уставший голос Марка в динамике.
Глава 36. Не удивлен
— Внимательно слушаю.
Мир замедляется, когда я слышу хриплый вибрирующий баритон Марк, и меня будто накрывает теплый мягкий плед, под которым можно спрятаться от всех невзгод и опасностей.
Это голос мужчины, который ничего не боится и который никогда не суетится. Не сомневается, и для него мир — арена, на которой он давно победил, а если появится тот, кто захочет оспорить силу и власть Марка, то он горько пожалеет.
Ловлю себя на мысли, что хочу сейчас сидеть рядышком с Марком, чтобы вновь почувствовать ту его мужскую уверенность и силу, которая позволяла мне быть глупой девочкой даже в пятьдесят лет.
Что бы я ни натворила, я всегда знала — за моей спиной Марк. Муж, отец, глава семьи и сильный хозяин дома, в котором я могу дурить, истерить и баловаться.
Да, именно баловаться, как подросток, который просит дорогие цацки, карманные деньги и требует оплатить все хотелки, а взамен может подарить тупые тапки с оленьими рогами, будто с намеком, что Марк — олень.
Я не могу сдержать жалобный всхлип.
Мне стыдно.
Кем я была в нашем доме?!
Если мой наглый мальчишка вырос за эти годы в уверенного мужчину, у которого под началом работают другие опасные мужики, авторитетного отца и терпеливого мужа, то я в кого выросла?
Я не выросла.
Да, детей родила, дошло до отметки пятидесяти лет, но возраста своего, зрелости, ответственности перед собой, детьми, престарелой матерью, мужем я не чувствую.
Только детскую обиду, при которой хочется кричать и топать ножками, но я уже давно взрослая тетка, которую можно только брезгливо пожалеть со словами «столько лет, а ума не нажила».
— Оля, это ты? — с легким удивлением спрашивает Марк.
От его тихого низкого голоса по задней стороне шеи бежит волна мурашек, а затем они расходятся по плечам и спине.
Задерживаю дыхание.
Я забыла, что вот так со мной бывает от его голоса. Меня будто погладили теплой мягкой замшей по уху и щеке. Мне даже показалось, что я почувствовала на коже утомленный вздох Марка.
Сглатываю и провожу ладонью по шее.
— Да, это я, — тихо отвечаю, и сердце вздрагивает бабочкой в груди.
До боли закусываю губы и со страхом жду того, что Марк цыкнет и скажет какую-нибудь грубость. Или заявит, что ему некогда и его ждут кексики Фаины.
Как я могла допустить, что мои кексики перестали быть только моими? Вот так просто чужую женщину посвятила в секреты того десерта, от которого тащился мой муж.
Теперь в них никакой ценности.
Ни для кого. Ни для Марка, ни для моего сына и дочерей, ни для моей мамы, ни для меня.
— Что случилось? — спрашивает Марк, и я слышу в его голосе хмурое ожидание.
Хочу сбросить звонок, отбросить телефон и опять спрятаться под одеяло с мыслями о том, какой он урод и козел и какая я бедная и несчастная, но я не поддаюсь этой истеричной слабости.
Крепче сжимаю телефон.
Если нам с Марком больше не быть мужем и женой, то мы все равно должны наладить общение как бывшие муж и жена.
— Марк, я… — прижимаю пальцы к переносице.
Я не хочу быть для Марка той дурой, от которой он будет рад избавиться и с которой он станет разговаривать только через адвокатов.
Все к этому идет.
Сейчас он все еще отвечает на мои звонки, а потом будет лениво сбрасывать и игнорировать.
— Помнишь те серьги, которые я у тебя просила в подарок, — тараторю я, — в подарок за то, какая я замечательная жена… — делаю паузу и торопливо продолжаю, — я сдала их в ломбард, а после… — сдавливаю переносицу, — отдала деньги цыганке.
Зачем я ему признаюсь в своем провале? Хочу, чтобы он побежал и наказал ломбард и нехорошую цыганку?
Или хочу признать свою слабость перед реальностью, в которой я могу потеряться без его поддержки и помощи?
— Я знаю, — заявляет он.
— Знаешь?
— Да. Мои парни были свидетелями того, как ты мило пообщалась с цыганкой, — говорит он спокойно. — Я не удивлен.
Прикрываю лицо рукой.
— Я думаю, меня на днях ждет встреча с цыганским бароном, — усмехается, — эти ребята не очень любят, когда кто-то уже у их девочек-гадалок отжимает деньги.
— Что?
— Мои парни влезли, —цыкает Марк. — Очень оскорбились за то, что ты решила избавиться от моего подарка.
Господи, я опозорилась перед парнями Марка. Они и так, наверное, не особо жалуют меня за то, что я за столько лет не поняла, кто они, а теперь точно убедились в моей тупости.
— Хотя признаюсь, мне эти серьги не особо и нравились, — продолжает Марк. — Это ты, как сорока, любишь, чтобы все сверкало и
