Не ведая о допущенной ошибке, Филаделфия улыбалась. Она не сгорела в огне поцелуя Эдуардо Тавареса, но приятный ароматный дымок его страсти все еще окутывал ее.
— Этот отвратительный человек снова здесь! — воскликнула Джулиана Уортон, сестра Генри и компаньонка Филаделфии на этот вечер. — Не представляю, как ты выносишь его компанию, пусть он даже и твой соотечественник.
От слов Джулианы у Филаделфии испортилось настроение: в бальный зал особняка Фергюсонов входил маркиз Д’Эда.
Когда он поднял руку с длинными пальцами в дружеском приветствии, она заскрежетала зубами и сделала вид, что не замечает его.
— Меня мороз по коже дерет, когда он смотрит на меня, — призналась Джулиана. — Мама говорит, что он обращается с женщинами не совсем прилично.
— Твоя мама совершенно права, — ответила Филаделфия и стала искать глазами Генри, но его нигде не было Она призвала на помощь все свое терпение, зная, что оно ей понадобится при общении с маркизом с той самой минуты, когда она была представлена ему в опере на прошлой неделе, он проявлял к ней повышенный интерес, который не имел ничего общего с увлечением мужчины красивой женщиной. Он забросал ее вопросами о семье и ее происхождении, на которые она не могла ответить с такой же находчивостью, как Эдуардо Таварес.
Во время каждой их встречи он так дотошно расспрашивал Филаделфию о ее жизни в Париже, семье и друзьях, что у нее возникло дурное предчувствие Ей трудно было лгать ему, так как он был далеко не простофилей. Как долго ей удастся продержаться, избегая человека, родившегося в Париже?
Филаделфия вновь задалась вопросом, куда подевался Эдуардо Таварес Прошло уже две недели, а он так и не вернулся Он не прислал ни записки, ни письма или хотя бы телеграммы. Иногда по ночам, лежа без сна, она представляла себе, что он заболел, с ним случился несчастный случай или, упаси Бог, он умер. Нет, она не должна даже думать об этом, особенно перед очередной встречей с маркизом.
— Господи, он идет сюда, — прошептала Джулиана. — Что нам делать, мадемуазель Ронсар?
— Ничего.
Филаделфия наблюдала, как он приближается к ним, останавливаясь, чтобы поздороваться с другими гостями. На нем, как всегда, был фрак с французской орденской лентой на груди. Из-за своей худобы он казался очень высоким. На самом же деле маркиз был всего на дюйм выше Филаделфии. Его волосы с прямым пробором обрамляли узкое лицо и были так напомажены, что блестели в свете ламп. Все в нем было нарочито эффектным — от волос и закрученных вверх усов до изысканной одежды, — что делало его любимцем многих женщин. «У него фигура молодого человека, а глаза — старика», — с отвращением подумала Филаделфия.
— Мадемуазель де Ронсар, — с преувеличенной любезностью сказал маркиз Д’Эда, — мы встречаемся вновь и вновь, и все равно мне этого мало.
Филаделфия не протянула ему руку, как это было принято. На лице графа отражалось удовольствие от встречи с ней, но она видела, что взгляд его устремлен на чудесное бриллиантовое колье, которое она надевала при первой же возможности.
— Вы мне льстите, месье Д’Эда. Остальные дамы могут на вас обидеться.
Бледно-голубые глаза маркиза прищурились, но на лице оставалась все та же приветливая улыбка
— Как вы можете говорить обо мне такое в присутствии других дам, мадемуазель де Ронсар? Но я прощаю вас Я готов простить вам все что угодно.
— В таком случае докажите мне свою искренность. — Филаделфия взяла Джулиану за руку и приблизила к себе. — Мадемуазель Уортон до смерти хочется вальсировать, но она слишком застенчива, чтобы решиться на это.
— Я… может быть, — ответила Джулиана, покраснев от смущения.
— Конечно же, я потанцую с красивой мадемуазель Уортон, — ответил маркиз, предлагая юной девушке руку. — Но вы тоже приберегите для меня танец, мадемуазель де Ронсар,
Филаделфия сделала вид, что ищет для него место в своей карточке для танцев.
— О, у меня уже все заполнено. Извините, месье.
— Как жаль, — сказал маркиз, успевший мельком заглянуть в карточку и заметивший, что там полно свободных строк. — Возможно, позже вы все-таки передумаете.
— Возможно, — буркнула Филаделфия и, отвернувшись, увидела Генри, направлявшегося к ней с хмурым выражением лица. Быстро поднявшись, она протянула к нему обе руки. — А вот и мой партнер. Это ведь наш танец, Генри, не так ли?
Генри смешался. Каждый раз, когда мадемуазель де Ронсар смотрела на него, у него захватывало дух. А сейчас она публично назвала его по имени, и от этого у него моментально закружилась голова. Он схватил ее руки и ввел в круг вальсирующих.
Они делали круг за кругом, и юбка ее очаровательного зеленого платья колыхалась вокруг ее ног, как взволнованное штормом море. Удовольствие держать ее в своих объятиях моментально растопило гнев, охвативший Генри всего несколько минут назад. Он сразу забыл о том, что ему прошептали на ухо. Вдыхая запах лаванды, исходивший от ее кожи, он уже не помнил о предъявленных ей обвинениях.
— Какой абсурд, — обмолвился он вслух. Филаделфия недоуменно посмотрела на него:
— Что абсурд?
— Сама идея, что вы выдаете себя не за ту, кем являетесь на самом деле. О моя дорогая! Извините мою неуклюжесть. Вам больно?
— Нет. Это моя вина, — ответила Филаделфия, стараясь попасть в такт музыки. Но сердце ее забилось учащенно, и она была уже не в состоянии уловить ритм вальса. — Кто сказал, что я выдаю себя за другую?
Генри покачал головой. Увлеченный звуками вальса, чего с ним уже давно не было, он испытывал несказанное наслаждение.
Неожиданно Филаделфия остановилась.
— Так кто сказал, что я выдаю себя за другую? Генри смущенно улыбнулся: — Кто сказал? Моя дорогая, простите мою несдержанность. Этот человек не стоит вашего внимания.
— И все же, кто распускает такие слухи? — настаивала Филаделфия.
Генри покраснел до корней волос.
— Ну хорошо. Сегодня утром Д’Эда, катаясь в карете с миссис Рутледж по Центральному парку, наговорил ей невесть чего. Якобы он никогда не слышал о вашей семье. Он, конечно, не знает всех прихлебателей двора, по его выражению, но знаком со всеми значительными личностями в Париже.
— И это все? — спросила Филаделфия, не обращая внимания на то, что другим танцующим приходилось обходить их, так как они стояли в самой середине зала. — Что же я собой представляю, Генри?
Он улыбнулся ей, хорошо зная ответ на этот вопрос.
— Вы мечта, ставшая былью, — с пафосом сказал Генри. Красота Филаделфии настроила его на поэтический лад. — Этот человек просто дурак.
Филаделфия кивнула и возобновила танец.
— Надо не забыть послать вашей сестре огромный букет цветов.
