Она продвинулась дальше и оказалась в коридоре с низким потолком. Если ее застигнут здесь в одном пеньюаре, то ей уже никогда не оправдаться. Филаделфия дотронулась до ручки ближайшей двери, словно по ней могла узнать, кто живет в комнате. От ее прикосновения ручка легко поддалась, и, к ее ужасу, дверь медленно открылась.
Она сразу увидела того, кого желала видеть всем сердцем.
Над тазом с водой склонился мужчина. Он горстями зачерпывал воду и бросал ее на свое безбородое лицо и голую грудь. Его черные волосы глянцево блестели. Маленький пузырек мыла сверкал на ухе. Свет придавал его коже оттенок темной меди, делая его тело необыкновенно красивым. Гладкие лоснящиеся мышцы его торса рельефно выделялись под кожей.
В этом мужчине не было ничего от Акбара или от бразильского джентльмена в модном костюме, который вовлек ее в свой бизнес. Этот темнокожий полуголый, хорошо сложенный мужчина был для нее незнакомцем и совершенно не похож на всех остальных мужчин.
Эдуардо испытал настоящее потрясение, когда дверь открылась, и он, оглянувшись, увидел на пороге своей комнаты Филаделфию Хант. Пеньюар соблазнительно облегал ее грудь и бедра. На какое-то мгновение он не поверил своим глазам, так как в воображении представлял ее именно такой.
Затем он перехватил ее взгляд, в котором светились тепло и любопытство, и пришел в замешательство. Он так рвался поскорее вернуться в Нью-Йорк, чтобы увидеть ее, что, забыв о приличиях, отправился к Фергюсонам на ее поиски. Когда он наконец нашел ее, то увидел, что она, встав на цыпочки, целовала Генри Уортоиа. Если бы она внезапно выскочила из своего укрытия и поколотила его, то он не был бы так удивлен, рассержен и уязвлен. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы повернуться к ним спиной. И только переждав, когда сердце успокоится, он смог уйти.
Она открыто целовала другого мужчину! Воспоминания разожгли еще не остывший гнев, который затаился в его душе. Он резко выпрямился
— Почему вы здесь? — шепотом спросил он, едва сдерживая ярость.
Филаделфия не ответила. Она чувствовала, что должна как-то объяснить свое присутствие здесь, по не могла. Наконец она посмотрела на свою руку, которая все еще сжимала ручку двери.
Он проследил за ее взглядом, быстро подошел к ней, втолкнул в комнату и захлопнул дверь.
Филаделфия затаила дыхание, когда он повернулся к ней. Она даже не представляла, что Эдуардо Таварес обладает такой красотой! Почувствовав неловкость, она опустила глаза, но уперлась взглядом в его широкую сильную грудь. Загорелая кожа Эдуардо была гладкой как шелк. На ней резко выделялись соски темно-шоколадного цвета. Никогда раньше она не видела мужчину с обнаженным торсом, и урок анатомии стоил ей больших душевных сил.
Она попятилась назад, но пространство ограничивалось стеной и узкой кроватью.
— Я должна быть здесь.
Филаделфия говорила так тихо, что он был вынужден смотреть на ее губы, чтобы уловить значение ее слов, и невольно вспомнил поцелуй, которым она наградила Генри. Нет, ей не место здесь. Он в таком состоянии, что ей лучше не находиться с ним под одной крышей.
Она нервно запахнула пеньюар на груди.
— Я пришла предупредить вас об опасности, — сказала она, медленно выговаривая слова.
Эдуардо промолчал. Он забыл, какой красивой она была, забыл теплую глубину ее больших золотистых глаз, забыл, что ее пухлые губы так и манят к себе и жаждут поцелуя. Он забыл, как она полна жизни. Жилка, пульсирующая у основания ее шеи, свидетельствовала о том, что в ее венах бежит горячая кровь. Если он придвинется к ней ближе, то почувствует на своем лице ее теплое дыхание. Ее трепетная дрожь не была признаком испуга. Просто она наконец увидела в нем мужчину, и он не мог не воспользоваться этим.
Одной рукой он поднял ей подбородок, другой, обхватив за голову, привлек к себе. Сейчас ее грудь, прикрытая батистом, была прижата к его мокрой обнаженной груди, и она ощутила, что между ними словно пробежала искра. Она невольно отступила назад, но его руки крепко держали ее, а глаза неотрывно смотрели на нее. Она заглянула в них, надеясь раствориться в их зовущей черной глубине.
— Сегодня вечером вы целовали мальчика, — сказал он, прижимаясь к ней мокрой щекой, — а сейчас поцелуйте мужчину.
Она закрыла глаза, страшась того, что произойдет.
В первый момент это было просто прикосновение его теплых жестких губ к ее губам, но вот ее обдало жаром. Кончиком языка он лизнул ее губы, затем раздвинул их и коснулся нёба. Действуя инстинктивно, она последовала его примеру и прижала кончик языка к его языку, но тут же убрала его. Эдуардо застонал он удовольствия и содрогнулся от восторга. Осмелев, она прижалась к нему, восхищаясь его могучим обнаженным телом. Затем скользнула руками по его спине. Ее охватил небывалый восторг, и перед глазами засверкали звезды.
Он почувствовал, как она обмякла после поцелуя, и его страсть достигла апогея. Как легко, как естественно он мог бы уложить ее на свою узкую кровать и заняться с ней любовью, но… Эдуардо все еще помнил, как она целовала Уортона, а его не воспринимала как мужчину. Он не должен верить ее ответному поцелую.
Собрав всю силу воли, Эдуардо вскинул голову. Он чуть не попался в ловушку. Целуя ее, он только вредит себе, вызывая в своем теле мучительную боль.
Он нащупал ручку за своей спиной и открыл дверь.
— Уходите, — выдохнул он. Затем слегка подтолкнул ее, и она оказалась в коридоре.
Филаделфия онемела от изумления, когда он закрыл дверь у нее перед носом. Чувство нереальности происходящего было настолько сильным, что ей захотелось броситься на эту дверь, бить в нее кулаками и кричать. Однако она даже не осмеливалась дышать.
Ошеломленная и дрожащая, она прислонилась к противоположной стене и закрыла глаза. Ее бросало то в жар, то в холод. Тело ныло от неосуществленных желаний. Только что ее держали в объятиях, и она мечтала, что так будет всегда. И вот сейчас она стоит в темной тишине коридора, и сердце гулко стучит у нее в груди.
Дождавшись, когда сердцебиение стало нормальным, Филаделфия слепо побрела по коридору и спустилась по лестнице на свой этаж.
Только оказавшись в своей комнате и забравшись в постель, она смогла трезво поразмыслить над тем, что произошло. Она поцеловала Эдуардо Тавареса, и это ей понравилось! Она касалась его голой спины и плеч, чувствовала, как бьется жизнь в его сильном теле. Ее груди еще болели от тесного соприкосновения с его мускулистой грудью. Она должна быть в ужасе от содеянного! В другое время так оно и было бы, но сейчас, все еще охваченная незнакомым чувством, Филаделфия испытывала восторг, смешанный со страхом. В нее словно вдохнули жизнь, и она ощущала ее каждой частичкой своего существа.
