Филаделфия кивнула и возобновила танец.
— Надо не забыть послать вашей сестре огромный букет цветов.
— За что?
— Выразить свое соболезнование, — ответила она, бросив быстрый взгляд в сторону Д’Эда. Он держал пунцовую от стыда девушку гораздо ближе к себе, чем это было принято в обществе, и этот факт не укрылся от внимания матрон, сидевших в позолоченных креслах вдоль стен. «Бедная Джулиана, — подумала она с симпатией. — Как она все это переживет? Ведь ее репутация в опасности».
Когда вальс закончился, Филаделфия схватила Генри за рукав.
— Давайте подышим свежим воздухом. Зал совершенно переполнен.
— С удовольствием! — Генри, казалось, стал выше ростом.
Но побег не удался. Она не заметила приближения маркиза, так как он намеренно повел свою партнершу недалеко от того места, где они с Генри стояли. Неожиданно Филаделфия увидела перед собой улыбающееся лицо Д’Эда.
— Мадемуазель де Ронсар, вам не кажется, что игра этого оркестра очень напоминает игру оркестров Тюильри?
— Не припомню, но, когда я была ребенком, в моей семье детям запрещалось свободно разгуливать по городу.
— Ах да, конечно. — Его алчный взгляд снова уперся в бриллиантовое колье на ее шее. — Колье де Ронсар. Мадемуазель Уортон только что рассказывала мне, что оно очень известно. — Он заглянул ей в глаза. — Il est magnifique! (Оно великолепно! (фр.).) Удивительно, что я никогда не слышал о нем. Где, вы говорите, жила ваша семья?
— Я этого не говорила. — Она слышала, как ахнул Генри, услышав ее резкий ответ, но больше всего его поразила бесцеремонность маркиза. — Они мертвы, месье, и их домом являются могилы.
— Кажется, я зашел слишком далеко. Извините, мадемуазель. Adieu! (Прощайте! (фр.).) — Француз хитро улыбнулся и, проходя мимо, шепнул по-французски: — Вы маленькая мошенница!
Она отвернулась и сделала вид, что ничего не слышала, однако невольно сжала кулаки, направляясь к открытой двери, ведущей на балкон. Она чувствовала, что Генри идет за ней, но желание подышать свежим воздухом, отравленное словами маркиза, пропало.
Д’Эда назвал ее мошенницей; его свистящий шепот был таким же опасным, как и шипение змеи. Он раскусил ее. Но не его угроза испугала ее, а сознание того, что она действительно была мошенницей. Этот факт ужаснул ее. Как могла она поступиться своими принципами?
— Что случилось, дорогая? — Генри нерешительно приблизился к стоящей в тени балюстрады Филаделфии.
Она повернулась к нему, и в свете, падавшем из зала, он увидел, что на глазах у нее появились слезы.
— Мосье Уортон, я должна рассказать вам такое, что переменит ваше отношение ко мне.
Вся нежность, которую Генри питал к этой женщине, вырвалась наружу, и он заключил ее в свои объятия.
— Не говорите ничего, — зашептал он ей на ухо. Благодарная за утешение, она положила голову ему на плечо, испытывая легкие угрызения совести. В конце концов Генри все равно узнает, что она собой представляет, и это будет ударом для такой честной и искренней натуры, как он. Она попыталась отстраниться от него, но он ее не отпускал.
— Этот маркиз сущий дьявол, — сказал он. — Лично меня не беспокоит, если вы не знатного рода. — Генри покраснел от собственной смелости, но события развивались так стремительно и играли ему на руку, а он не считал себя трусом. — Меня не волнует, кто были ваши родители. Ясно, что вы получили хорошее воспитание. Ваши манеры безупречны, ваше присутствие не остается незамеченным, куда бы вы ни пришли. А ваши фамильные драгоценности! Если они не являются доказательством древности вашего рода, тогда я даже не знаю, что думать. — Генри понимал, что, возможно, говорит лишнее, но она так смотрела на него, что он уже не мог остановиться. — Тетя Хедда тоже вас любит. По ее мнению, вы лучше всех сезонных дебютанток, вместе взятых, и хотя она часто не одобряет мое поведение, ей хотелось бы видеть вас в нашей семье. «Приток свежей крови — это единственное, что спасет род Уортонов» — вот ее слова.
Испытывая одновременно изумление и неподдельный страх — Филаделфия не сомневалась, что он намеревается сделать ей предложение, — она неожиданно выпалила:
— Милый Генри, если вы меня сейчас не отпустите, боюсь, я отчаянно влюблюсь в вас, что будет весьма прискорбно.
Влюблюсь. Прискорбно. От таких слов Генри смешался.
— Вы говорите…
— Я говорю, что такое невозможно. Вы — светский лев. Я — бедная изгнанница. Без дома, без семьи, без средств и даже не могу защитить себя от посторонних нападок. Я всегда буду объектом сплетен и слухов. Это моя судьба. Поэтому позвольте мне уйти из вашей жизни той же незнакомкой, какой я вошла в нее. Но знайте, что ваше внимание ко мне сделает наше расставание менее болезненным.
— Расставание? Но я хочу жениться на вас! — воскликнул он, презрев в эту минуту двадцать один год обучения хорошим манерам.
— Брак исключается, — вздохнув, ответила Филаделфия и, повинуясь порыву, встала на цыпочки и быстро поцеловала его в губы. — Adieu, mon cher. Adieu (Прощай, дорогой. Прощай (фр.).).
Филаделфия отступила от него и хотела улыбнуться, но улыбка так и застыла на ее лице, когда, взглянув поверх его плеча, она увидела нечто такое, от чего ее лицо приняло испуганное выражение.
Генри быстро обернулся, но ничего особенного не увидел, кроме знакомых очертании фигуры се слуги Акбара, стоявшего в дверях спиной к ним. Генри снова повернулся к Филаделфии.
— Что там? Что случилось?
— Все в порядке.
Генри приготовился задать новый вопрос, но увидел только свое несчастное лицо в ее округлившихся от ужаса глазах. Она отвергла его предложение еще до того, как он собрался сделать его но всем правилам.
Филаделфия смотрела на Генри Уортона как на незнакомца. Она больше не может оставаться с ним. Эдуардо вернулся! А она в это время целовала другого мужчину! Пусть он стоял спиной к ним, по наверняка успел заметить, что она была в объятиях Генри. От одной этой мысли ее охватила дрожь.
Пристыженная и в то же время раздраженная, она отвернулась от Генри.
— До свидания, Генри, — сказала она и направилась к двери.
В тот же миг Акбар шагнул в дом, быстро прошел в бальный зал и затерялся в толпе танцующих.
Филаделфия пыталась догнать его, не обращая внимания па удивленные взгляды, но танцевавшие пары, как нарочно, загораживали ей дорогу, хотя минуту назад расступались перед Акбаром. Все видели, что она разыскивает своего слугу, и не придавали этому обстоятельству большого значения. Или придавали? Возможно, они могли все прочесть по ее лицу: сильное возбуждение, смущение, надежду и ту неприкрытую радость, которая охватила ее при виде Эдуардо.
