что опасения были небеспочвенны. Даже когда правительство официально поощряло разведение лошадей населением, платили за них столько, что затраты и усилия коневода зачастую не окупались[237]. Согласитесь, есть огромная разница между тем, чтобы растить животное, которое спасет вам жизнь в бою, и растить его в счет уплаты налогов!
Огромная империя Хань не могла даже толком прокормить своих лошадей. Области, подходящие для выращивания таких кормов, как люцерна, – Ганьсу и Нинся, – император планировал превратить в пахотные земли для крестьянских хозяйств, и действительно, в скором времени правительство уступило народному давлению и передало эти земли под обработку[238]. Кроме того, доставка качественных кормов племенным хозяйствам была сопряжена с логистическими трудностями. Кормить лошадей таким способом было дорогим удовольствием по сравнению с выпасом на пастбищах. Как и в других оседлых империях, содержание конницы тяжким бременем ложилось на государственную казну. Война, естественно, делала этот груз еще более тяжелым. Несмотря на все усилия, ханьцам с их 36 племенными хозяйствами так и не удалось обеспечить свою конницу лошадьми надлежащего качества[239].
Трудности, с которыми сталкивались китайцы при разведении лошадей, стали притчей во языцех и подкрепляли традиционную китайскую склонность к самоуничижению. Как бы ни требовал император больше лошадей и лошадей лучшего качества, гражданские и военные чиновники должны были тактично вразумлять монарха, принимая на себя все риски, которые влекут за собой попытки говорить правду облеченным властью. Кстати, китайцы прекрасно понимали, что лошади тоскуют по родной степи. В элегии того же Лю Юйси болезнь и смерть лошади именно этим и объясняются:
Он боролся с ветром и дождем. Он смотрел не прямо, а искоса. Мой конь, разве мог он выжить? Он шел короткими шажками, постоянно оглядываясь назад. Он останавливался и натягивал поводья. С каждым днем он все меньше пил и ел. От нехватки сил он занедужил. Он грустил в холодном стойле. Он терял силы, и шерсть его редела. Он вскидывался, когда чуял запах [северного пути]. Он жаждал скакать навстречу этому запаху. Он издавал звуки, говорящие о том, что он хочет уйти. Павший духом, он мог вернуться домой лишь после смерти. Он был славным конем юэчжи, его родина – Центральная Азия. Судьба его была пастись там день за днем. Он был бы счастлив вернуться на запад. Люди говорят, что этой породе нужна трава. Говорят, что такой цвет шерсти не встречается на Центральных равнинах. Они рассматривают его шерсть и гадают, кто бы мог быть его отцом? Ханьцы говорят: «В мавзолее императора Ву есть родник, драконий источник». Я брошу твои кости, мой друг, в драконий источник[240].
Сколько бы ни восхищались китайцы красотой лошадей, сколько бы ни ценили их как источник политического могущества, именно Китай сильнее прочих оседлых империй страдал от нехватки этих животных. Потому-то китайцы и впали в опасную зависимость от степных народов, которые поставляли им коней, – от тех самых кочевников, с которыми они боролись за контроль над степной границей.
Дареные кони
Лошади, красивые и быстрые, всегда были желанным подарком для жителей степей. Поначалу их не столько покупали и продавали, сколько, продолжая традиции эпохи колесниц, предлагали в рамках сложного протокола обмена дарами. Степной обычай приносить лошадей в дар китайцам, сложившийся в ходе самых первых контактов между степными и оседлыми народами, сохранялся веками, маскируя практику, которая была не чем иным, как покупкой стратегического ресурса у врагов государства.
Уже в III в. до н. э. растущая империя Цинь использовала свой отлаженный бюрократический аппарат для того, чтобы сделать этот обмен организованным и эффективным. Чиновники Цинь договаривались о регулярной доставке степных лошадей к таможенным постам, устроенным в воротах будущей Великой стены[241]. Спрос на лошадей в империи Цинь был так высок, что соседним народам, чтобы удовлетворить его, приходилось приобретать лошадей у других коневодов, живших глубже в степи. Когда циньские чиновники поняли, что имеют дело с посредниками, они аннексировали соседние территории, чтобы получать лошадей напрямую от более удаленных, но и более продуктивных поставщиков[242].
Следуя обычаю Цинь, двор империи Хань по-прежнему поощрял обмены на уровне государства, сопровождавшиеся сложными ритуалами дарения. Так, например, правитель Яркенда, одного из городов Таримского бассейна, привез в дар ханьскому двору лошадей, а взамен получил колесницу, золото, яркие шелка и вышивки. Китайцы покупали не только лошадей, но и лояльность. Ханьский двор пытался привязать вождей коневодческих племен к императорской семье, предлагая им высокородных невест[243].
Приезд степных посольств в Китай часто провоцировал насилие и беспорядки в пограничных районах[244] – еще одна причина, по которой китайцы стремились жестко контролировать своих поставщиков. Чуть ли не каждый степной коневод был не прочь присоединиться к официальной торговой миссии, и уже просто в силу размера такого представительства его присутствие на китайской территории угрожало безопасности государства. Ханьские императоры особенно педантично ограничивали доступ к официальным обменам на высоком уровне. Около 35 г. до н. э., после одного дипломатического инцидента, ханьский император Чэн-ди жаловался: «Кашмирцы сожалеют о своих прежних действиях и являются к нам как просители, но среди тех, кто приносит дары, нет ни членов царской семьи, ни знати. Это все странствующие купцы и люди низкого положения, которые хотят торговать на рынках под предлогом подношений»[245]. Гневный упрек императора по поводу того, что к посольствам примыкают люди низкого происхождения, отражает его опасения, что количество подарков может идти в ущерб их качеству. В поздних хрониках упоминаются торговые миссии численностью в 2000 человек – и это несмотря на неоднократные требования китайского правительства ограничиваться пятьюдесятью.
Ханьских сановников преследовала мысль, что такие обмены со степными жителями обогащают их противников и даже разжигают в них военные амбиции. По сути дела, ханьцы зависели от своих же врагов, поставлявших им стратегическое оружие – лошадей. Если бы коневодам, как они того хотели, разрешили свободно торговать внутри страны, они могли бы составить точное представление о состоянии ханьской конницы и раздобыть ценную разведывательную информацию, которая помогла бы им планировать набеги. Неудивительно, что империя Хань не желала пускать степняков дальше Великой стены.
Как ни ценили китайцы умение степных народов разводить лошадей, их самих они считали алчными и ненасытными: сколько ни дари серебряных зеркал, лакированных изделий и шелковых тканей, все им мало[246]. Китайцы надеялись, что соседи-коневоды, приучившись к роскоши, размякнут и перестанут быть грозной силой, и не понимали, для чего на самом деле нужны были степнякам все эти ценные вещи[247].
Китайцы не знали,
