Великая стена оказалась скорее таможенным барьером, чем надежным укреплением. Ханьцы предприняли значительные усилия по пополнению конюшен, раздобыв от 20 000 до 30 000 лошадей, но после одной пирровой победы над хунну император вновь был вынужден «сократить расходы на собственный стол, отказаться от повозки, запряженной четверкой лошадей одной масти, и восполнять нехватку средств деньгами из личных накоплений»[259]. Отражать набеги хунну китайцам еще удавалось, но вот соваться на север, за Великую стену, они опасались. Как сказал один из ханьских министров,
…от войска, вынужденного сражаться за тысячу верст от дома, нет никакого проку. У хунну резвые кони, а в груди у них сердца зверей. Они перелетают с места на место, словно стая птиц, так что их не поймать и не одолеть. Даже если нам удалось бы завладеть их землями, империи от того не было бы большой пользы[260].
Действительно, сразу же за районами, прилегающими к Желтой реке, которая, словно драконья спина, выгибается в сторону нынешней Внутренней Монголии, начинается пустыня Гоби, лишенная деревьев и дорог местность, усеянная камнями и валунами, ходить по которой мучительно, а ездить верхом на лошадях, чьи копыта непривычны к такой твердой и колкой поверхности, опасно. Хотя весной здесь полно травы, в августе летняя жара поджаривает землю до цвета верблюжьей шерсти. Здесь есть несколько речушек, способных напоить горстку пастухов с их стадами, но этого недостаточно, чтобы утолить жажду большого войска[261].
Император У-ди («воинственный владыка Хань») смог, однако, угомонить хунну. Победы давались ему крайне дорогой ценой. В 124 г. до н. э. воины-победители получали в награду по две с лишним сотни катти[262] золота каждый, и даже вражеских пленников отправляли по домам с подарками, едой и одеждой. Потери китайцев, в том числе 140 000 лошадей, в четыре раза превышали потери хунну[263]. Империя Хань, однако, превосходила хунну по численности населения в соотношении девять к одному, так что это была война на истощение и коневодам стоила недешево. Хунну запросили мира.
Хунну и Хань заключили соглашение, которое позволило и даже помогло шаньюю сохранить свой императорский статус. Необходимость собрать огромное количество дорогих подарков[264], обещанных хунну, тяжким бременем легла на 54 млн жителей Хань, поэтому трудно даже вообразить, какое впечатление произвели эти дары на тот миллион человек, что находились под властью хунну. Китайские дары позволяли вождям покупать верность бесчисленных предводителей небольших кланов и усиливать свое могущество.
Именно этот поток даров – источник всех тех великолепных изделий из золота, слоновой кости и нефрита, что находят в монгольской степи. Значительное место среди них занимают украшения для уздечек и седел с изображениями лошадей, единорогов и фантастических зверей, которые, по представлениям китайских художников, обитали на безлюдном севере. Рогатые и крылатые копытные, возможно, были отсылкой к предкам хунну, древним охотникам на оленей. Огромное количество этих артефактов свидетельствует о могуществе империи хунну и ее успехах в добыче богатств из ханьского Китая[265].
Даже после заключения мира шаньюй время от времени устраивал крупные набеги, равносильные вторжениям, на земли своего «старшего брата», ханьского императора. Такое случалось, если он хотел направить энергию своих сторонников против внешнего врага либо ему нужно было укрепить свой престиж победой на поле боя. Если шаньюй и мелкие вожди позволяли миру с Китаем длиться слишком долго, молодые и бедные хунну, которым нечего было терять, кроме надежды разжиться добычей или покрыть себя славой, продолжали набеги на китайцев, только уже без позволения шаньюя. Из-за этого китайцы перестали шаньюю доверять. Может, он и пытался положить конец набегам, когда это было ему на руку, но он не препятствовал грабежам, когда опасность от внутреннего недовольства была выше, чем от ответных действий Китая. Китайцев сбивало с толку лицемерие хунну: искренность, традиционно китайская добродетель, предполагала честность и предсказуемость. Однако поведение шаньюя и хунну было совершенно непредсказуемым.
В основе могущества хунну лежала монополизация отношений с Китаем. Если бы империя Хань могла закупать лошадей у нескольких коневодческих государств, положение шаньюя оказалось бы под угрозой, и поэтому, в попытке поглотить как можно больше потенциальных конкурентов, империя хунну расширялась на запад. Восстания подавлялись с ужасающей жестокостью: недовольных в назидание остальным варили живьем или привязывали к диким жеребцам. Никакой естественной границы к западу от страны хунну нет; все коневодческие народы Центральной и Внутренней Азии были потенциальными поставщиками лошадей. Соответственно, хунну расширили свою империю почти на 3000 км к западу, до самого Аральского моря, включив в нее бóльшую часть нынешнего Казахстана. Они контролировали территорию в 9 млн кв. км, что делало их империю куда больше империи древних персов, до них – крупнейшей в истории.
Гораздо более структурированная, чем царство скифов, империя хунну послужила образцом, на который ориентировались потом и другие степные народы, в том числе тюрки и монголы. Эффективная военная машина шаньюя, почивавшего в шатрах, полных золота, шелка и рабов, не давала императору Хань спокойно спать по ночам.
Потеющие кровью лошади из Ферганы
В 111 г. до н. э. император У-ди – тот самый «воинственный владыка Хань» – сидел на троне уже 40 лет, и 30 из них он воевал с коневодами хунну. Недовольный тем, что противник превосходит его по качеству и количеству лошадей, император стремился усовершенствовать ханьскую конницу. Обратившись к «И цзин» – «Книге перемен», которую часто использовали при его дворе для гадания, У-ди загорелся обнадеживающим пророчеством, гласившим, что «божественные кони должны появиться с северо-запада»[266]. Позже ханьские эмиссары донесли до императора весть о чудесных, потеющих кровью лошадях, которые водились в далеком царстве Фергана. У-ди решил любой ценой добыть этих «жеребят дракона» для императорской конюшни. Придворный поэт захлебывался от восторга[267]:
Дар Великого Единения,
Нисходит Небесный конь:
Красные бусины пота на шее,
Сам в испарине пены охряной.
Легко и свободно он скачет,
О необузданный, странный конь.
Текучих облаков едва касаясь,
Взлетает ввысь галопом
И покрывает десять тысяч ли
Его мускулистое тело.
Китайские источники превозносят до небес удивительные качества этих необычных лошадей[268]. В частности, их ценили за то, что «они могут скакать по камням». Поскольку в древности лошадей не подковывали, разве что оборачивали им копыта соломой или кожей, и поскольку лошади, выращенные на равнинах, изнашивали копыта в долгих путешествиях, лошади горной породы, с крепкими копытами, способные преодолевать большие расстояния, прежде чем им понадобится дать ногам отдых, обеспечили бы китайской
