ужасающее.
— А как насчет того, что ты оставила меня в клубе прошлой ночью? — Я скрещиваю руки на груди, внутренне ругая себя за то, как по-детски это звучит сейчас. — Как ты себя чувствуешь?
Она, к счастью, игнорирует мой первый вопрос. — Я чувствую себя дерьмово. Меня не переставало тошнить все утро, и я умираю с голоду. За исключением того, что я также ничего не могу утаить, так что я отлично провожу время.
У нее темные мешки под глазами, а щеки выглядят впалыми. Бледно-серый оттенок ее кожи заставляет меня закатать рукава и кивнуть в сторону ее кровати.
— Возвращайся в постель, когда закончишь. Я приготовлю тебе суп.
— У меня нет супа.
— Почисти зубы и возвращайся в постель, котенок. Я разберусь со всем остальным.
Входя в ее кухню, я задаюсь вопросом, что бы сейчас подумал обо мне картель. Их бесстрашный лидер меняет свои планы на день, чтобы вылечить женщину, которая может быть ему небезразлична.
Это не то, с чем они когда-либо позволили бы мне смириться. В моем мире на такое поведение смотрят не слишком доброжелательно. Не от человека, который должен отвечать за всех. Заботится о них по-другому.
Готовить им суп — это совсем не то.
Ради нее я меняюсь. Я начинаю показывать человеческую сторону, которую, как мне казалось, я убил давным-давно.
Я открываю холодильник и начинаю рыться в продуктах, пока не нахожу овощи и курицу. Напевая себе под нос, я выкладываю ингредиенты на стол и начинаю рыться в ее шкафу в поисках того, что можно приготовить.
На то, чтобы все измельчить и положить в кастрюлю, не потребуется много времени. К тому времени, как бульон закипает, я слышу тихое похрапывание Хэдли из соседней комнаты.
Я оставляю еду готовиться и сажусь к ней на диван. Пока я перебираю бумаги на столе в поисках пульта дистанционного управления, я вижу записку, написанную ее почерком.
Доктор Моррис. Гинекология. Дородовая. Девять. Понедельник.
Мое сердце замирает в груди, когда я снова и снова перечитываю эти слова. Я чувствую, что меня сейчас стошнит, когда откладываю записку, прежде чем снова взять ее в руки.
Означает ли это то, о чем я думаю?
Я вспоминаю те разы, когда мы занимались сексом, и не уверен, что хоть в одном из них была задействована защита. Я не помню, чтобы надевал презерватив или спрашивал ее, принимала ли она какие-либо противозачаточные средства.
Гребаная ошибка новичка, Агилар. Ты прекрасно знаешь, что не стоит трахаться без резинки.
Я стону и провожу руками по лицу. Не может быть, чтобы она была беременна. Она бы сказала мне что-нибудь, если бы вообще так думала.
По крайней мере, я так думаю.
Хотя я не знаю наверняка. Есть много вещей, которых я не знаю о Хэдли. Ее реакция на известие о том, что она беременна, — одна из таких вещей.
Бросив взгляд в сторону ее комнаты, я подумываю о том, чтобы разбудить ее и потребовать, чтобы мы докопались до сути прямо сейчас. Я хочу знать, беременна ли она, и, что более важно, я хочу знать, мой ли это ребенок.
Никто из нас не соглашался быть эксклюзивным друг с другом. Мы не встречаемся и не являемся эксклюзивом ни в каком смысле этого слова, хотя для меня не было никого другого с тех пор, как она вошла в мою жизнь.
Я снова смотрю на записку, проводя руками по лицу. Я не знаю, что это значит и что я должен с этим делать.
С тех пор как я потерял свою семью, я не особо задумывался о создании новой. Ни разу в жизни я не задумывался о том, чтобы завести ребенка от женщины, которую едва знаю.
У меня нет ни времени, ни умственных способностей думать об этом прямо сейчас.
Когда Хэдли проснется, мы сможем поговорить об этом. Я хочу верить, что у нее есть веская причина не говорить мне, что она может быть беременна. Возможно, она хотела подтвердить беременность, прежде чем что-либо сказать.
В конце концов, она не может зайти слишком далеко. Если только ребенок не мой.
Даже мысль о том, что она была с другим мужчиной, заставляет меня краснеть.
Большая часть меня хочет заявить на нее права как на свою собственную. Увезти ее подальше от того места, где кто-либо другой может помешать нашим отношениям.
Другая часть меня слишком занята тем, что очарована землей, по которой она ходит, и никогда не подумывает о том, чтобы запереть ее. Хэдли — свободная душа, созданная для того, чтобы жить так, как ей заблагорассудится.
За пределами спальни ее никто не контролирует.
Я комкаю записку в руке и засовываю ее в карман, прежде чем пойти проверить, готов ли суп. Когда я разливаю его по тарелкам, в гостиную заходит Хэдли. Она потягивается, зевая, и мне приятно видеть, что на ее щеках немного больше румянца, чем было раньше.
— Чувствуешь себя лучше? — Спрашиваю я напряженным голосом, протягивая ей тарелку супа.
— Немного. Спасибо тебе за это, — говорит она, выдвигая ящик стола и беря ложку. — Тебе действительно не нужно было. Со мной все было бы в порядке.
— Ну, я подумал, что нам тоже есть о чем поговорить. — Я достаю записку из кармана и кладу ее на стойку между нами. — Начнем с этого. В чем дело, Хэдли?
— Ты рылся в моих вещах? — спрашивает она, ставя миску на стойку и свирепо глядя на меня. — Ты не имел права этого делать. Точно так же, как ты не имел права вламываться в мою квартиру.
— Я и не вламывался. Если ты не можешь заставить себя задвинуть засов, то сама напрашиваешься на то, чтобы кто-то вошёл. Тебе повезло, что это был я, а не кто-то другой.
Ее глаза расширяются, а щеки приобретают ярко-красный оттенок. — Ты, должно быть, издеваешься надо мной. Ты же не это имеешь в виду.
— Я действительно это имею в виду. — Я хмурюсь и скрещиваю руки на груди. — А теперь перестань уклоняться от ответа. Что, черт возьми, это такое? Ты беременна?
Она отводит от меня взгляд. — Да.
— Ребенок мой?
— Насколько я знаю.
Я отхожу от нее, направляясь к окну, чтобы посмотреть на город внизу. — Сейчас не время для шуток, Хэдли. Ты планировала рассказать мне или просто собиралась держать это в секрете, пока ребенок не появится на свет?
Она пожимает плечами, как будто это не имеет значения. Как будто то, что она собиралась делать с ребенком,
