секретности и деликатного характера задачи, об этой операции нельзя поставить в известность ни местные власти, ни ФБР. Вы должны ликвидировать террориста, а затем незаметно выбраться из города и вернуться в Форт-Брэгг. Вы не можете оставить никаких следов или улик, которые могли бы навести на след к этому подразделению. Скажите мне, как бы вы выполняли эту задачу? — Неподвижная тень в углу замолчала.
«Простое тактическое упражнение. Не совсем то, чего я ожидал от этого интервью, но ладно, давайте посмотрим, как это сделать». Я несколько минут обдумывал ситуацию, а затем, следуя форме боевого приказа, обрисовал в общих чертах, как я буду выполнять эту задачу.
Пока я говорил, психолог оставался неподвижным, глядя только в свои бумаги, которые держал на коленях. Когда я закончил говорить, он хранил молчание, по меньшей мере, целую минуту, все еще изучая бумаги, которые так его завораживали. Затем, наконец, он впервые поднял на меня глаза и зашипел на меня из тени.
— Вы невежественный деревенщина. Вы никогда не слышали о законе «Об окружном отряде»?33 Разве вы не знаете, что использование Вооруженных сил для операций на территории Соединенных Штатов противоречит федеральному закону?
Яд буквально капал с его языка.
— И задача состояла вовсе не в том, чтобы убить террориста, а в том, чтобы убить любовника жены вашего командира. Причина, по которой он выбрал тебя для этой миссии, заключалась в том, что он знал, что ты настолько бездумный простак и умственное ничтожество, что без вопросов сделаешь то, что он захочет. — Он сделал секундную паузу, прежде чем продолжить.
— Ты глупый хвастун. Хорошо, что у нас есть армия, так что такой белой шушере, как ты, есть куда идти, а не к местным каторжникам, где ты, несомненно, оказался бы в противном случае.
Он наблюдал за мной из-под прикрытых век, прежде чем закончить словами:
— Что ты теперь можешь сказать в свое оправдание?
Если бы я был самим собой, то мог бы поприкалываться над всем этим и попросить мужчину попробовать еще раз. Но в моем, все еще истощенном состоянии, и без восстановленных в полную силу своих способностей, его слова поразили меня, подобно физическому удару. Нет, это неправда! Если бы это было физическое нападение, я бы знал, как дать отпор. Как бы то ни было, я был ошеломлен и потрясен. «Как смеет этот жирный ублюдок со мной так разговаривать?» Я чувствовал себя униженным и совершенно растерянным, не зная, что делать или говорить.
Когда я в гневе уставился на своего заклятого врага, то вскоре понял, что это была подстава, но все равно я был взбешен и смущен. Одно дело, когда тебя выставляют идиотом, но он очернил мое прошлое, а это было посягательством на мою честь. Это привело меня в полное бешенство, я был охвачен яростью. Единственное, что спасло человека от жестокого избиения, — это то, что он был офицером.
Теперь мне стало очевидно, что у интервью была одна цель: организовать полномасштабную психологическую атаку и ударить меня там, где это будет больнее всего. И это было мастерски исполнено. Цель этого человека состояла в том, чтобы поколебать мою уверенность в себе и посмотреть, какие звуки я буду при этом издавать.
«Прямо как допрос военнопленного», — подумал я, понимая, что все, что я скажу, будет неправильным. Я произнес одно ругательство и отказался больше разговаривать.
Каждые несколько минут парень отпускал насмешливые замечания в мою сторону, но я сказал все, что собирался сказать, и не собирался снова обманываться. На протяжении следующих десяти минут я сидел в своем кресле и смотрел на своего следователя, в то время как сердитый звук моего учащенного пульса безжалостно стучал в моих ушах.
В конце концов, должно быть, он тоже понял, что дальше этого дело не пойдет и что у него есть все, что он собирался получить от меня. Он махнул пухлыми белыми пальцами одной руки в моем направлении и, снова переведя взгляд на свои бумаги, защебетал:
— Мы закончили. Теперь можете уходить.
«Да с удовольствием!»
Я чувствовал себя чересчур избитым, оскорбленным и беспомощным, чтобы что-то с этим поделать. К тому времени, когда все мы прошли собеседование с этим человеком, я обнаружил, что в такой своей реакции был далеко не одинок. На самом деле ему удалось настолько разрушить чувство доверия, необходимое для его должности, что никто из нас никогда больше не хотел даже разговаривать с ним. В качестве психолога подразделения он оказался неэффективным и вскоре покинул армию, чтобы воспользоваться «другими возможностями». Последующие психологи подразделения были в ужасе от того, что мы подверглись такому глупому обращению.
Все собеседования были закончены поздно вечером того же дня, и, поскольку на следующий день для прохождения отбора должна была прибыть новая группа кандидатов, нас отправили обратно в центральный гарнизон Форт-Брэгга, чтобы мы могли предстать перед командирским советом, и на этот период мы должны были жить в Мун-холле, где изначально и регистрировались.
Мун-холл — это военный гостиничный комплекс, и по любым стандартам это неплохое заведение. В пристройке одного из зданий также располагался отличный сержантский клуб и сногсшибательная столовая.
Каждую пятницу столовая была открыта всю вторую половину дня — с обеда и до ужина — непрерывно предлагая череду блюд на любой вкус, как в шикарном круизе. Завтрак каждый день был превосходным, а бранч34 по субботам и воскресеньям — чем-то не от мира сего. Не хватало только фонтана «Кровавой Мэри».35
Сержант в столовой (или «управляющий пунктом питания», как их называли на официальном армейском новоязе) был шеф-поваром, удостоенным национальных наград, и которого, после его выхода в отставку, нанял один фешенебельный отель в Нью-Йорке на астрономическую зарплату. И, учитывая признание всех, кто когда-либо ел в его столовой, он заслуживал в своем окладе каждый цент.
Несколько дней мы слонялись по Форт-Брэггу. Командирский совет какое-то время не собирался, а до тех пор мы должны были отдыхать и восстанавливать свои силы. Каждое утро в 10.00 у нас было неформальное построение в вестибюле, а потом нас распускали заниматься своими делами.
Я был рад, что у меня было свободное время. Оказалось, что во время сорокамильного марша я получил маршевый перелом левой ноги. Думаю, что знаю, когда это случилось, но к тому моменту на марше мои ноги так онемели, что боль просто не ощущалась. После нескольких дней отдыха я почувствовал себя превосходно.
Однажды утром нас встретил в вестибюле
