земли, — произнес он с улыбкой.
— Нет, сэр, но это было чертовски близко от обреза карты, — ответил я и сделал еще один глоток вина. Это было немного странно. Там, где раньше все было настолько безлично, сейчас все улыбались, все были озабочены, все суетились. Это было приятно. Было приятно, что все закончилось. Было приятно сидеть здесь и пить глинтвейн. Все это было просто чертовски приятно!
Инструкторы разошлись, а я остался лежать, прислонившись к краю тропы, с комфортом прихлебывая горячее вино. Мои ноги были задубевшими, как рельсы. То же самое и с руками. Но завтра с ними все будет в порядке, а сейчас было здорово просто лежать неподвижно и не двигаться.
Я посмотрел на часы: 21.50. Я закончил около пятнадцати минут назад, так что давайте округлим до 21.30. Я начал марш этим утром в 03.30, и это означает, что я шел… восемнадцать часов. Я преодолел более пятидесяти миль за восемнадцать часов,32 и мои ноги это знали абсолютно точно. Но они хорошо держались и хорошо послужили мне, и от них нельзя было требовать бóльшего. Я пошевелил пальцами ног и подергал ступнями взад-вперед. «Спасибо, ноги».
На дороге послышались голоса. Я слышал, как Паркс спорил с Марвином, но не мог разобрать, о чем они говорили. Через несколько минут стало слышно, как Паркс кричит ликующим голосом — майор, должно быть, сказал ему, что он закончил.
Значит, Паркс все-таки сделал этот последний поворот в правильном направлении. Через несколько минут его отнесли вниз и прислонили к краю тропы через костер от меня. Он выглядел ужасно, но почти бредил от радости, что завершил марш.
Ему оказали ту же помощь после марша, что и мне, и вскоре мы остались одни, чтобы насладиться нашей победой в общем одиночестве. И на этот раз его беспокойная душа казалась умиротворенной, когда мы бездельничали там в тишине, глядя в мерцающий огонь и размышляя о прошедшем дне.
В течение часа численность нашего счастливого братства у костра увеличили еще трое кандидатов. После того, как о них позаботились и позволили немного расслабиться, нас отвели обратно на дорогу, помогли забраться в кузов грузовика и запихнули в спальные мешки для поездки обратно в лагерь Абердин.
Звука заводящегося двигателя я не услышал, как не слышал больше ничего до тех пор, пока нам не помогли выбраться из грузовиков в лагере. Двоих человек разбудить так и не удалось, их просто отнесли в казарму, как мешки с зерном, и уложили на койки.
Я приковылял на ужасно негнущихся, ноющих ногах и болезненных ступнях, упал на койку и сразу же снова заснул. На следующий день Солнце поднялось намного раньше меня.
Перед завтраком нас вывели на улицу перед грузовиками, где сержант-майор Шумейт, как и обещал, сделал снимок «после».
На фотографии было восемнадцать человек. Восемнадцать из первоначальных ста шестидесяти трех, которые начинали. Но отборочный курс еще не закончился. Впереди был еще командирский совет.
*****
Наша маленькая группа ходячих раненых провела остаток утра, хромая по лагерю, вычищая и сдавая свое снаряжение. Во второй половине дня мы уселись в классе и заполнили анкету-отчет о своих товарищах. Поскольку мы не знали всех имен друг друга, нас опознавали по пронумерованному стулу, за котором мы сидели. Все вопросы носили субъективный характер:
Как вы думаете, кто проявил бóльшее упорство?
Кто показался наиболее компетентным?
Кто был самым слабым? Кого вы больше всего хотели бы видеть рядом с собой в бою?
Кого вы меньше всего хотели бы видеть рядом с собой в бою?
Кому вы доверяете больше всего? Кому вы доверяете меньше всего?
Если бы вам пришлось отвергнуть одного человека из этой группы, кто бы это был и почему?
После заполнения анкеты мы были свободны до конца дня.
Я был физически истощен, все части моего тела мучительно болели, но когда я размышлял о том, что мне пришлось пережить, то испытывал спокойное чувство удовлетворенности. Я не просто выжил в тяжелом испытании, потому что выживание в некотором смысле является пассивным процессом. Нет, я смог преодолеть. Но преодолеть что? Мне пришлось немного подумать об этом, а потом я понял: самого себя.
Передо мной стоял чрезвычайно трудный вызов. Многие люди пытались и потерпели неудачу; лишь немногие из нас выдержали этот курс. И не думаю, что хоть один человек среди нас чувствовал, что он не заслуживает того успеха, которого заслужил. Я был совершенно уверен, что заслуживаю находиться здесь. Это было трудно, но сделал я это исключительно благодаря своим способностям, и был просто рад, что эта часть программы закончилась. Но впереди еще был командирский совет, а также собеседование с психологом подразделения.
В тот вечер после ужина мы нашли на доске объявлений расписание, в котором было указано время нашей встречи с психологом. Нам уже напомнили, что это все еще индивидуальная работа, и нам по-прежнему запрещалось говорить с любым другим кандидатом о процессе собеседования.
Я оказался первым, кто отправлялся к психологу на следующее утро, и нашел его устроившимся в мягком кресле, глубоко засунутом в затененный угол комнаты. При моем появлении он даже не оторвал глаз от папки с бумагами, которую изучал, а томным взмахом белой руки указал мне сесть на стальной стул в центре пустой комнаты.
Я ожидал менее суровой обстановки и неожиданно обнаружил, что у меня волосы стали дыбом. «Единственное, чего не хватает, — это ослепляющего белого света, сияющего в моих глазах». Я сел и стал ждать. Психолог небрежно листал бумаги у себя на коленях и продолжал игнорировать мое присутствие. Если его намерением было вывести меня из себя, то это сработало.
Когда я присмотрелся к мужчине, сидевшем в своем затемненном углу, я увидел, что это был пухлый, женоподобный человек с длинными волосами академика. За очками его глаза казались слабыми, как будто они редко видели солнце. Казалось, этого человека окружал самодовольный, надменный вид, и когда он наконец заговорил со мной, это прозвучало в сторону, так, как будто я был не достоин его полного внимания. Без всяких предисловий и взаимных представлений он сразу приступил к своей программе.
— Хейни, — начал он свистящим голосом. — Я собираюсь обрисовать гипотетическую ситуацию и хочу, чтобы вы рассказали мне, как бы вы выполняли поставленную перед вами задачу.
По его тону было ясно, что разговор со мной он считает неприятной обязанностью.
— Ваш командир выбрал вас, чтобы уничтожить террориста, обнаруженного в Сан-Франциско. Из-за необходимости соблюдения
