док Смайли, сказавший, что совет соберется на следующий день. Мы должны были явиться в повседневной форме одежды в лагерь Абердин на следующее утро в 08.00.
Итак, последняя преграда была уже близко. Завтра я узнаю свою судьбу — примут меня, или отвергнут. Вариант, что меня отвергнут, я даже не рассматривал, но если это произойдет, я узнаю об этом в свое время. Завтра я наконец-то встречусь с командиром подразделения, полковником Чарли (не Чарльзом) Беквитом. Я почти ничего не знал об этом человеке — никогда не слышал о нем до своего прибытия на отбор, но большинство солдат спецназа знали о нем, а некоторые служили рядом, если не вместе с ним, во Вьетнаме и других местах по всему миру.
Командиры приходят и уходят. Если в подразделении есть достойные военнослужащие, оно выживет. С хорошим командиром хорошее подразделение может процветать; с плохим командиром хорошее подразделение может лишь держать собственную марку. И после того, что я увидел во время отбора, всего лишь горстка дошедших до финиша людей подсказывала мне, что это будет чертовски крутое подразделение.
Если Беквит и был сумасшедшим, то я подозревал, что это хороший вид безумия. Он и был таким, с тем же видом безумия — но это проявлялось потом, в свое время.
Мое появление на совете было запланировано на 15.00 часов. Нас строго предупредили, чтобы мы не разговаривали друг с другом ни о чем, что будет сказано или сделано на командирском совете.
Утро и вторая половина дня тянулись, как геологические эпохи. Я терпеливый человек, но в этот день едва мог сдерживаться. Некоторое время я сидел в комнате ожидания, а затем выходил на улицу, чтобы нервно поговорить с другими «ожидающими». Людей вызвали, и они исчезали внутри. Первые три человека, которые отправились на совет, вышли из комнаты с пепельными лицами, ни на кого не глядя, и отправились в канцелярию за приказом о возвращении в свои подразделения.
«Отклонить. Не принят к назначению». Холодные, жесткие, разрушительные формулировки. Мои внутренности похолодели и замерли, когда я смотрел, как эти люди уходят один за другим. Точно так же, как лежавшие после боя мертвые и раненые, они вызывали у меня сочувствие, но я был рад, что я не был на их месте.
Я также был рад, что они немедленно покинули лагерь, избавив всех от неловких прощаний. Они были социально «прокаженными», а я не хотел рисковать подхватить «заразу», которую они несли. Это чувство не вызывает у меня гордости, но вынужден признать истинность этих мыслей.
Наконец два человека подряд вышли из той комнаты в таком приподнятом настроении, что казалось, они вот-вот взорвутся. Можно было сказать, что они хотели прыгать или танцевать от чистого удовольствия от победы. Каждого из них Смайли увел прочь прежде, чем они смогли хоть что-то сообщить тем из нас, кто все еще ждал в подвешенном состоянии.
Затем настала моя очередь.
*****
«Ладно, Эрик, вот и все. Успокойся, держи себя в руках и будь готов ко всему». Смайли велел пройти мне в переднюю часть комнаты, остановиться перед креслом и доложить командиру — точно так же, как и при любом другом появлении на совещании. Я быстро проверил свою униформу, встал по стойке смирно, изобразил «тысячеярдовый взгляд»,36 глубоко вздохнул и прошел через дверь в логово льва. «Оставь нас идти среди них».
Я остановился перед стулом, передо мной оставалось достаточно места, чтобы после разворота можно было сесть прямо, не ища стул и не крутиться, занимая свое место. Я сделал парадный поворот кругом, отдал воинское приветствие, подождал на раз-два и прорычал своим лучшим сержантским голосом:
— Сэр! Сержант Хейни прибыл по вашему распоряжению!
Это был мой первый взгляд на полковника Беквита. Я уставился в точку в пространстве прямо над его головой, но периферийным зрением мог ясно его видеть — крупного мужчину, развалившегося на складном стуле прямо передо мной.
Его лицо было свирепым, почти воинственным, — выражение, которое он использовал в большинстве случаев. У него была копна светло-серых волос, широкий лоб и глубоко посаженные пронзительные глаза с темными кругами под ними. Щеки были высокими, но не выдающимися, нос ястребиный, но не большой. Линия его подбородка выглядела так, словно была вырублена топором, а нижняя губа чуть выпирала, что придавала ему слегка наглый вид. Его грудь и плечи были развитыми и широкими, а живот — внушительным. В общем, он выглядел точно так же, как и должен был — военным вождем в окружении своих помощников.
Он позволил мне занять свое место, несколько раз оглядев меня с ног до головы, прежде чем, наконец, ответил на мое приветствие и велел мне сесть. Затем началась атака.
— Хейни, я так понимаю, что вам не нравятся офицеры, — вот были первые слова, вырвавшиеся откуда-то из глубины его груди, которые он бросил мне.
До того, как все началось, я сказал сам себе, что буду предельно честен, и не буду танцевать чечетку вокруг каждого вопроса. Они собирались схватить Эрика Хейни, милостью Божьей штаб-сержанта, собственноручно и в сыром виде. Я же собирался отдать им целое бревно, на котором еще оставалась кора, и к черту последствия.
— Совершенно верно, сэр, — говоря это, я пристально посмотрел ему в глаза. — Я презираю большинство офицеров, которых когда-либо встречал.
Он взбудоражился. Его лицо распухло и покраснело, а вены вздулись на шее. Но я был полон решимости не принимать никакого дерьма.
— Черт возьми, Хейни, да это бунт! — крикнул он мне. — Что, черт возьми, с вами не так? Как вы могли сделать такое заявление?
— Сэр, большинство офицеров, которых я встречал, бóльшую часть своего времени тратят на то, что строят планы карьерного роста и ищут способы нанести удар друг другу в спину. Единственная хорошая вещь в этом заключается в том, что они обычно оставляют сержантов и солдат в покое, чтобы те занимались делами своего подразделения — по крайней мере, до тех пор, пока они не захотят устроить какой-нибудь цирк с конями,37 чтобы произвести на кого-то впечатление тем, насколько они круты.
Краем глаза я видел, как сержант-майор Кантри Граймз пытается подавить ухмылку. «Ух ты, может быть, у меня в комнате есть один союзник».
Беквит разглагольствовал и бесновался, пока в конце концов его гнев не иссяк. Он посмотрел на меня так, словно я был образцом биоматериала. Затем он откинулся на спинку стула, выпятил грудь и высокомерно спросил:
—
