Вот потому-то, несмотря на все трудности перехода, воины были веселы и довольны. Смерть, кровь и пожарища, и бегущие со всех ног враги, и захваченные красавицы, сокровища, стада – все это заставляло светиться глаза, а сердца – учащенно биться. Что и говорить, предвкушение – великая сила.
Горы постепенно становились более пологими, больше напоминая просто крутые холмы, этакие горки. В низинах из-под снега торчали кусты, и на отдыхе лошади копытами сами добывали траву себе на прокорм. Для людей же было немало пищи – не зря хитроумный Инанч-Бильгэ устроил перед походом большую охоту, и теперь мяса хватало всем.
Баурджин, пользуясь тем, что дорога расширилась, неутомимо объезжал воинов своего десятка, подбадривал, шутил, хохотал… И видел, какими глазами они на него смотрели! И знал – эти пойдут следом в огонь и в воду.
Гамильдэ-Ичен что-то ерзал в седле, наверное, боялся отстать – а следовало бы спешиться, подтянуть подпругу. Впрочем, может быть, лошади просто натерло спину, тогда уж лучше пересесть на заводного коня. А были ли у парня заводные? У самого Баурджина – и то не было, это ж все голь-шмоль, весь его десяток. И надежда у них сейчас только одна – на будущую добычу.
Баурджин невольно прислушался к разговорам.
– Э, Кооршак, дружище, – подначивал богатыря Гаарча. – Сколько луноликих дев ты возьмешь себе в чужих кочевьях? Восемь или дюжину? Я бы тебе посоветовал – девять. Девятка – счастливое число.
– Ну-у, девять, пожалуй, много, – добродушно ворчал Кооршак. – Куда столько? Мне их и не прокормить будет. Хватит, думаю, и трех.
– Трех? Ну, разве что только для начала… – Гаарча повернулся в седле. – Эй, Гамильдэ-Ичен, мальчик, а ты хоть знаешь, что делают с девками?
– Знаю, – Гамильдэ-Ичен усмехнулся.
– Ой, не лги, не лги, парень! Хульдэ как-то говорила… Ну, что ты щеришь зубы? Обиделся? Знаешь, я могу продать тебе один корень… Его очень ценят чжурчжени… Тогда тебе одной девки точно будет мало! Да и девяти мало. Ну, как, Гамильдэ-Ичен, берешь корень?
Все засмеялись, а Гамильдэ-Ичен нарочно придержал лошадь. Баурджин подъехал к нему:
– Постой-ка, парень. На твоем месте я бы переседлал коня. Тем более он не твой, а Олонга.
– Да, – обрадованно кивнул Гамильдэ-Ичен. – Я так и собирался сделать, но боялся… боялся отстать.
– Ничего, – спешившись, Баурджин помог парню. – Не отстанем. Вот что, Гамильдэ, ну-ка еще раз вспомни, когда ты увидел того, с красным поясом?
– Ну, тогда, когда ты послал меня за хмельным в ханскую юрту, – поправляя попону, мальчишка вытащил из-под седла колючку. Ага, вот почему ерзал!
Баурджин покачал головой – а ведь эта колючка не могла сама по себе появиться, спина коня – это не степь, там ничего не растет, кроме шерсти. Несомненно, кто-то подсунул, подшутил. А если б лошадь взбрыкнула на перевале? Или – на узкой обледенелой тропе?
– Гамильдэ, кто помогал тебе седлать коня?
– Да никто, – парень явно сконфузился. – Я сам. Ну, Гаарча помог немного…Но я бы и без него управился, клянусь Христородицей!
– Гаарча… – задумчиво нахмурился десятник. – Ну, Гаарча… Так что там с поясом?
– Так я и говорю, – подтянув подпругу, Гамильдэ-Ичен подергал седло – вроде держалось крепко. – Захожу в юрту, там уже все пьяные – сам хан, нойоны и прочие гости, и когда только успели? Наверное, сразу после охоты пить начали, а то и на охоте. В общем, все добрые такие, веселые, песни поют. А этот, с красным поясом – громче всех! Словно бы специально красуется, чтоб его только и слышно было. Я его узнал – посланник, что приезжал к нам с ханским указом. И пояс узнал – красный, с золотым шитьем – тот самый, по которому горевал Кэзгерул! Ну, да я уже рассказывал ведь…
– Ничего, – покивал Баурджин. – Еще раз расскажешь, язык не отвалится. Все подробности вспоминай, даже самый мелкие.
– Я и вспоминаю…
Баурджин подождал, когда парнишка усядется в седло, и поехал с ним рядом:
– Вот, скажи-ка, с чего ты взял, что тот пояс – Кэзгерула? Может, просто похож?
– Я и сам поначалу так подумал. – Гамильдэ-Ичен упрямо сжал губы. – Специально подошел ближе, якобы поприветствовать… наклонился, посмотрел – тот пояс! Тот!
– Ну, и как ты это узнал?
– По надписям. Видишь ли, господин…
– Опять – «господин»?
– Ой… Прости ради Христа-Бога! Видишь ли, Баурджин-нойон…
– Подожди, – юноша усмехнулся, – я ведь еще не князь, а простой десятник!
– А в нашем десятке никто и не сомневается, что ты непременно станешь князем! Так тебя и зовут за глаза – Баурджин-нойон.
– Вот как? – Баурджину вдруг стало приятно. И в самом деле – был никем, да вдруг стал десятником, по-армейски считай сержантом, а теперь вот, в глазах своих воинов, и до майора дорос. Хотя нет, нойон – князь, это можно и с полковником сравнить смело! Так дела пойдут, глядишь, и до собственного своего звания недолго останется – до генерала армии. А генерал кому здесь соответствует? Пожалуй, верховному хану.
– Так что там за надписи? Признаться, я их на поясе Кэзгерула не видел. Одни узоры только.
– Эти узоры – и есть надписи, – пояснил Гамильдэ-Ичен. – Уйгурское письмо. Фраза из трактата «Кудатку-Билиг» – «приносящее счастье знание»…
– Что за фраза? – Десятник оживился. – О чем?
– «Девятая ночь месяца седых трав», – закрыв глаза, вспомнил парнишка. – Или – «в девятую ночь седых трав»… Примерно так.
– Странная фраза…
– Вовсе нет. Это такой поэтический образ. Правда, я не читал весь трактат.
Ну, ничего себе! «Поэтический образ» – надо же! От красноармейцев-то такого не услышишь, уж тем более от генералов, а тут простой кочевник. Н-да-а… Дубову приходилось признать, что все его почерпнутые из школьных учебников и рабфаковских брошюр знания оказались, мягко говоря, не полными. Ну, во-первых, в монгольских степях жили не одни монголы – так называлось всего лишь одно из племен, и не самое сильное; во-вторых, многие кочевники исповедовали христианство, пусть даже немного странное; в-третьих, судя по Гамильдэ-Ичену, кое-кто в племенах обладал недюжинным умом и знаниями. Так-то! А зато в учебниках – «дикие татаро-монгольские орды»… Ничего себе, дикие! Хотя это, может, Гамильдэ-Ичен один такой умник.
Больше Баурджин ничего не стал спрашивать. Просто чуть прикрыл глаза, доверившись умному коню, и вспоминал…
Они тогда с Кэзгерулом сразу же рванули к ханской юрте, бежали со всех ног, еще даже не думая, как там поступят, торопились… словно предчувствовали, что опоздают. Так и вышло! Посланца в юрте уже не было… куда-то ускакал… вроде бы…
А наутро его нашли мертвым. Совсем недалеко от юрты верховного хана. И – без пояса. Никаких ран на теле не было, так и решили – перепил да замерз, бывает. Никто особо не горевал – не такой уж важной шишкой и был посланец, так, из середнячков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
