Они «поделили разницу»: господин Баррье почел себя удовлетворенным, получая двести тысяч франков наличными, а остальную сумму вкладывая в дело. Со своей стороны, господин Дакс согласился повысить процент до пяти с половиной.
Битый час, начиная с закусок и вплоть до десерта, они только об этом и говорили, разбирая внимательнейшим образом пункты этого мирного договора. Оба они чрезвычайно выставляли на вид взаимные уступки и новое, на этот раз окончательное, дружественное соглашение. В глубине души они уважали друг друга за то, что выдержали характер, и нисколько не сердились за резкие слова, которыми обменялись три дня тому назад.
За десертом господин Дакс, в то время как все чистили груши, внезапно выпалил новость, которую он держал в тайне, выпалил подобно снопу ракет: благосклонно и щедро он назначил срок свадьбы:
– К чему тянуть, раз мы согласны по всем статьям. Пятнадцатое ноября приходится на среду. Это очень удобный день!
– Пусть будет пятнадцатое ноября, – согласился доктор Баррье. И сейчас же вслед за тем, озабоченный, как бы не отстать в проявлении великодушия: – Таким образом, нам больше ничто не мешает совершить всем вместе маленькую прогулку. До наступления бурной погоды я хотел бы показать вам мою холостую дачку в Экюлли. В погребе там у меня есть несколько бутылок доброго вина. Послушайте, давайте в это воскресенье! Выедем около одиннадцати, позавтракаем там, у меня, и возвратимся на Парковую улицу к обеду. Прогулка на свежем воздухе напомнит нашим дамам и Бернару этот чертов Сен-Серг, куда я никак не мог выбраться. Решено?
– Решено, – обещал господин Дакс.
Все складывали салфетки. Наступило небольшое молчание. Госпожа Дакс прикидывала в уме, хватит ли одного ландо для поездки в Экюлли. «Да, но при том условии, чтоб Бернар опять-таки сел на козлы!» Господин Баррье взглянул на часы: некая клиентка, прелестная блондинка, назначила ему свидание в четверть третьего в задней комнате одного из кафе в Беллькуре.
Барышня Дакс чрезвычайно внимательно разглядывала четыре хлебные крошки, которые оставались на скатерти.
IV
В своей выбеленной комнате аббат Бюир читал часослов.
Все было так же, как два месяца тому назад. Комната казалась такой же, и таким же казался аббат. Только дул октябрьский ветер; через плотно закрытые окна светило бледное солнце. И у барышни Дакс, которая внезапно вошла в дверь, вместо зонтика была муфта.
Аббат Бюир встретил свою духовную дочь, приветливо ворча:
– На этот раз с опозданием, девочка! Когда вы возвратились в город? Целая вечность прошла со времени вашей последней исповеди! О! Вот оно что! Каникулы, можно бегать по полям, забавляться, и забывают Бога.
Барышня Дакс, с серьезным видом и не говоря ни слова, села на единственный имевшийся в келье стул – на тот бедный стул, которым она пренебрегла некогда ради маленького аналоя, – ради аналоя, на котором так хорошо было по-ребячески сидеть, уперев колени в подбородок.
– Ну! – сказал священник. – Вот вы стали совсем серьезны. Куда же девалась прежняя моя козочка?
Козочка печально мотнула головой.
– Нет? – сказал изумленный аббат Бюир. – Не ладится что-нибудь?
Барышня Дакс колебалась несколько мгновений, потом выпалила сразу, без всякого предупреждения:
– Мое замужество не ладится, отец мой. Я хочу отказаться от него.
От изумления аббат Бюир подскочил в своем кресле. Четыре деревянные ножки без колесиков отчаянно заскрипели.
– Отказаться?
Аббат достал платок, вытер лоб, протер глаза. Барышня Дакс с решимостью глядела на его волнение, вызванное ею. Наконец духовник разразился:
– Вы хотите отказаться? Господи, спаси и помилуй! Что за новая причуда. Да пусть меня разразит гром небесный, если я понимаю хоть что-нибудь! Послушайте, есть от чего прийти в отчаяние: целых два года вы только и мечтаете о браке – я столько раз бранил вас за это! Превосходно! Вам нашли мужа, вы согласились – и ни с того ни с сего! Ничего не случилось, а вы: хочу отказаться! В чем дело? Да объясните же мне, ради самого неба!
Барышня Дакс объяснилась в четырех словах, коротких, как судебный приговор:
– Баррье меня не любит.
– Вот тебе и на! – воскликнул священник. У него в ушах еще звучали прежние фразы: «Меня не любят… Никто не любит меня…» Он подумал, что новая фраза была кровной сестрой прежних. Он раскрыл рот:
– Дитя мое, вы неразумны…
Но барышня Дакс внезапно подняла руку и оборвала проповедь.
– Господин Баррье не любит меня, отец мой! Он любит мое приданое. А я не хочу, я не хочу, чтоб на мне женились из-за моих денег.
И внезапно подстегнутая мыслью, которая уже шесть дней не переставала бить по самому больному месту ее самолюбия, она начала стремительно рассказывать все, быстро и вперемешку: первую ссору, торг, полуразрыв и конечную сделку, которая все устроила. Священник, мало смысливший в денежных делах, слушал с раскрытым ртом, не слишком хорошо понимая. Когда она умолкла, он подумал и решился неуверенно сказать:
– Но раз все устроилось?
– Все устроилось оттого, что ему дают двести тысяч франков! Но без этих двухсот тысяч франков он бы не постеснялся отвернуться от меня. И подумайте, отец мой, если мы разоримся когда-нибудь, если папины дела пойдут плохо, если он перестанет выплачивать ренту господину Баррье, все начнется сызнова! Я не нужна буду больше моему мужу, мой муж прогонит меня, как прогоняют прислугу! Нет, нет и нет! На это я не пойду!
Аббат Бюир вздохнул свободнее. Если дело шло только о таких пустяках!..
– Вы сумасшедшая маленькая девочка! Вы сами прекрасно знаете, что вашему мужу никогда и в голову не придет прогонять вас. Что господин Баррье проявил жадность, защищая свои интересы, это, возможно, и прискорбно. Но таков дух времени! Поскольку вы живете в нашей юдоли, Алиса, вы должны привыкнуть к тому, что чистую евангельскую мораль постоянно нарушают даже самые добропорядочные люди. Во всяком случае, когда вы будете женой господина Баррье, интересы его и ваши будут связаны нераздельно, и это является скорее гарантией для вас, что ваш жених оказался человеком стойким, который сумел противостоять даже вашему отцу и заставить его поступить так, как он того хотел.
Аргумент несколько обескуражил барышню Дакс – но только на одно мгновение.
– И кроме того, это не то! – внезапно заговорила она снова. – Это не то. Я не умею сказать, отец мой…
Она собралась с мыслями и внезапно разразилась:
– Он не любит меня. Он не полюбит меня. Я для него что-то вроде экономки, которую он берет, чтоб содержать в порядке его дом, чтоб принимать его гостей и носить красивые платья, за которые хвалить будут его! До остального ему нет никакого дела. Он вечно будет занят своими больными, своими деньгами, своим положением и ничем другим. Мне он предоставит жить подле него и не будет даже смотреть на меня: я не хочу, я не хочу!
