из волков, которые жили в те времена.
Я наклоняюсь над ним. Волосы падают мне на лицо и закрывают его, видны лишь глаза и улыбка. Такого прилива ярости я не ожидала – из одних моих духов можно вырастить целое лимонное дерево.
– Что же касается потакания лордам, за свою жизнь вампиров я убила больше, чем вся ваша стая и еще пяток других, так что оставь нытье, собачья шкура, или я порву тебе глотку – глазом не успеешь моргнуть.
Тони не отвечает. Я собираюсь добавить еще кое-что, но передумываю. Это бесполезно. Многим волкам не по душе пакт, заключенный после нашествия серых. Мы, волки, отправляем вампирам своих самых матерых преступников, чтобы те пятьдесят лет держали их у себя и пускали им кровь. Пополняли свои запасы. Когда волчьей крови наберется достаточно, они обещают создать армию вампиров с достаточно мощными крыльями, чтобы победить серых и вернуть всех нас в Центроземье. Я тоже не могу сказать, что в восторге от этой идеи. Однако в мире есть леса, по которым я хотела бы побегать, и других способов добиться этого я не вижу.
Я отворачиваюсь и сажусь на траву. Тут, в Пограничье, между Первым Светом и Волчьим краем, горы уступили место растительности, которую пока трудно назвать лесом, а небо цвета темного сапфира. Мне здесь спокойно, даже когда идет охота. Если как следует сосредоточиться, то перестаешь обращать внимание на отвратительные эмоции окружающих и принюхиваешься к текущей неподалеку реке – запах свежий, с чуть заметной ноткой соли и серы. Наконец я вновь собираюсь с мыслями.
– Вам в стае Штуббе этого не понять. Вы лишь слышали о войне между бессмертными, но никогда в ней не участвовали. Вам незнакома радость от бега по лесам, потому что никто не пытался у вас их отнять. В самый разгар Войны двойников мы не могли свободно бегать. Нас лишили огромных лесов, по которым мы больше не могли бродить в свое удовольствие. А теперь лес к востоку от гор весь наш. У вампиров всего лишь Первый Свет, а у нас – целый Волчий край. И нам всего-то нужно поставлять им немного крови, подпитывающей их безумные мечты о войне против серых.
Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила так долго.
– Ты хочешь справедливости? – продолжаю я. – Достоинства? Это вещи, к которым нельзя прикоснуться. Ощутить на своем лице. Я знаю лишь, как это: бежать через лес на север. Пять дней, десять, пятнадцать, почти не останавливаясь, едва успевая дышать. Добраться до северного побережья, перевести дух – и тут же развернуться и проделать это еще раз. Когда я делаю это, я думаю: это все мое. Это все волчье. И пусть так будет всегда. – Я поворачиваюсь к Тони. – И такой поганый скулящий щенок, как ты, не положит этому конец, это я тебе обещаю совершенно точно.
Я передергиваю плечами. Вроде пришла в себя.
– Ну так вот. На чем, бишь, мы остановились? Посмотрим. Основной закон стаи гласит, что бегство от вампиров до истечения срока ссылки…
– Это закон не моей стаи, – бубнит Тони себе под нос.
– …влечет за собой серьезное наказание в виде бессрочного изгнания из стаи. Но поскольку первоначально совершенное тобой преступление – убийство, то твоим наказанием будет смерть.
– Гребаная сука!
Я вздыхаю. Так изъясняются вампиры. Назвать волчицу сукой – значит констатировать очевидный факт, и из уст волка это звучит странно. Намек на подчиненное положение звучит еще нелепее. У вольфхайндов нет оскорблений, связанных с сексом, потому что альфа есть альфа, независимо от того, родил ли он щенка сам или способствовал рождению. Эти слова – симптомы вампирского вируса, и однажды, может статься, я разорву им всем глотки, чтобы избавиться от него.
Тони сплевывает на траву. Я чувствую запах рыбы – последнее, что ему удалось сожрать.
– Тебя называют Полуночным Ассасином. Но ты лишь инструмент. У тебя не больше свободы, чем во времена, когда у нас отняли лес.
Я улыбаюсь, не обращая внимания на его провокации, и принюхиваюсь.
– Будет дождь, – говорю я. – Пора бы уже заканчивать.
Морщась от боли, Тони встает и подставляет лицо заходящему солнцу:
– Как это происходит?
– Я вырву тебе глотку. Моментально. И почти безболезненно. Я, наверное, единственная из волков, кто способен молниеносно убить соплеменника.
– Повезло так повезло, – рычит Тони и бросает взгляд в сторону холма.
Я качаю головой:
– Слишком поздно для этого. Хоть раны уже и не кровоточат, тебе не преодолеть и десяти ярдов.
Его голова падает на грудь, и я чую приближающиеся слезы.
– Нечестно убивать своих. Великая Волчица, нечестно убивать бессмертных. У меня впереди века или даже тысячелетия. А теперь все кончено. – Его голос дрожит. – Это несправедливо.
Я встаю рядом с ним, чтобы урвать и для себя немного солнца.
– Справедливости тут не дождешься. Думаешь, смерть приятнее от того, что ты дольше прожил? Если бы смерть явилась ко мне сегодня, я не стала бы встречать ее с распростертыми объятиями, детеныш. Я бы боролась, рычала и целилась ей в глотку. Смерть есть смерть. Она всегда несправедлива. Просто свою долю несправедливости ты получил чуть раньше, чем я.
– Но ты, возможно, будешь жить всегда.
Я трясу головой. Как мало он знает.
– Я не бессмертная. Ничто не длится бесконечно, Тони Штуббе. Все это вранье. – Я смеюсь. – Ха! Что я несу. На хорошем закате меня всегда тянет пофилософствовать.
Тони мрачнеет. Он – поверженный волк.
– Давай же, покончи с этим, – просит он.
– Как пожелаешь.
Сначала я просто делаю шаг назад. Но когда Тони закрывает глаза и ждет конца, я внезапно встаю у него за спиной и почти прижимаюсь губами к его уху.
– И еще кое-что, Тони, – шепчу я спокойным и мягким голосом. – Забыла упомянуть одну маленькую деталь. Волк, которого ты убил, был моим племянником.
– О нет… – начинает Тони, но больше ничего не успевает сказать.
Воздух движется у него за спиной, в ушах звучит мощный рык. Обернувшись, он видит, как в небе сгущается тьма, полуночная тьма. Я бросаюсь на него, прижимаю к земле и, слегка потянув время, дабы насладиться моментом, начинаю его истязать. Сначала откусываю руку, следом – нос, затем меня достают визги, и я откусываю язык, придав пронзительному крику новое звучание. Куски тела один за другим летят в траву, он захлебывается собственной кровью и воет от нестерпимой боли. Где-то посреди этой оглушительной симфонии, пока я зубами рву его щеку, он находит в себе силы приподняться и взглянуть мне прямо в глаза. Кто сейчас перед ним –
