Был тут и портняжный цех. Где брали материал, точно не знаю. Но видел там наше шинельное сукно, немецкое офицерское, солдатское, крестьянский домотканый материал. Думаю, что все это добывалось при разгроме немецких гарнизонов и баз. Портные перешивали тонкие немецкие шинели на куртки, брюки, гимнастерки. Шапочники делали шапки и кепки.
Работали часовые мастера. Женщины вязали свитера и шарфы. Парикмахеры стригли и брили.
Работа начиналась с рассветом и продолжалась дотемна.
В штаб и в мастерские, выполнявшие какой-либо срочный заказ, выдавался жир для коптилок или керосин, добытый боевыми группами. Землянки же зимой освещались лучиной. Ее заготовляли старики, не имевшие другой работы.
Для ночевки приезжающих была построена землянка, носившая шутливое название "отель".
Купание в ледяной воде не прошло для меня даром. На второй день после приезда в отряд и сдачи больных и раненых в госпиталь у меня распухло лицо и начали болеть зубы. Врачи определили, что это острый гайморит. Лекарств от гайморита не было, и мне приказали греть лицо над железной печкой. Поместили меня в отдельную землянку с надписью "Изолятор", наносили мелких дров, дали шерстяной шарф, которым посоветовали закутать лицо, и я целый день "висел" над железной печкой. От сильного жара голова кружилась и мысли путались. Так я грелся две недели. Постепенно опухоль спала, зубная боль прекратилась. С лицом, завязанным шерстяным шарфом, начал понемножку в солнечные дни выходить из своего "Изолятора".
Мне приносили воду и еду, а чай кипятил сам в чайнике. Санитарки спрашивали, не нужно ли еще чего-нибудь, и охотно выполняли мелкие просьбы. Я попросил, если можно, прислать бумаги и чернил: решил опять начать вести дневник. Ко мне пришел начальник штаба Мальбин и дал несколько школьных тетрадей, бутылочку чернил и карандаш. Принес также пачку настоящего чая и несколько кусков сахару, пообещав прислать еще, когда запас кончится.
Мы разговорились. И я узнал много интересного из жизни отряда.
Здесь были люди из разных городов и местечек: из Варшавы, Лодзи, Кракова, Белостока, но большинство из Барановичской области. Все они потеряли кого-либо из родных, а многие - всех. Здесь были жены, мужей которых замучили немцы, матери, оплакивающие убитых на их глазах детей, мужчины, видевшие, как расстреливали жену и детей.
Меня поразила какая-то особенная, напряженная тишина во всех цехах. Люди иногда тихо переговаривались, но больше молчали. Потом я понял, что они трудились изо всех сил, стараясь работой заглушить воспоминания, такие страшные, не дающие покоя ни днем ни ночью.
А о чем можно было говорить друг с другом? У каждого свое горе. И его уже знают все. Рассказывать - бередить незажившую рану. Лучше молчать...
Но стоило только новому человеку задать какой-либо вопрос, как сразу же начинали тебе рассказывать свою историю. Присутствующие при этом слушали с каким-то болезненным видом. Чувствовалось, что им давно все это известно, что все это они сами испытали.
Историй было так много, что для описания их потребовались бы целые тома. Но все они похожи одна на другую. Немцы не были оригинальны и издевались над людьми однообразно, что говорит не об индивидуальной жестокости, а о существовании заранее обдуманного плана, который они с пунктуальной аккуратностью выполняли.
Лагерь имени Калинина располагался недалеко от облцентра, а потому все, едущие туда и обратно, обязательно заглядывали к нам. От них мы и узнавали все новости боевой жизни.
Зимний день короток. Поэтому все старались сделать как можно больше при дневном свете. Когда же становилось темно, а освещение было не у всех, наступал утомительный вечер и за ним длинная зимняя ночь. В отряде было много молодых женщин и девушек. По вечерам, когда из-за темноты уже никто не работал, из разных мест доносились тихие грустные песни.
Кое-где недалеко от землянок горели небольшие костры, возле них на бревнах сидели девушки и пели. Идти в темную, душную землянку с чадным дымком от горящей лучины не хотелось. Лучше перед сном посидеть на свежем воздухе. Ведь до сна еще так далеко! А тихая песня несколько отвлекала, успокаивала издерганные нервы.
Я ходил от одной группы поющих к другой и предлагал объединиться в общий хор. Постепенно возле моей землянки начали собираться по вечерам люди: и те, кто не прочь петь, и те, кто хотел послушать. Пели русские, украинские, белорусские, польские, еврейские песни. Исполнялись они с большим чувством.
Я предложил организовать литературный кружок, - и сразу же появились поэты. Стихи были, правда, слабые, музыка всем давно знакомая. Но и стихи и музыка имели успех, потому что они были злободневными, затрагивали самые больные, волновавшие всех темы. В стихах воспевали победы нашей армии на фронте и партизан в тылу врага. Пели о подрывниках, о погибших боевых товарищах, о разведчиках, связных, партизанах, пробирающихся в города и устраивающих там взрывы и пожары.
В штабе стоял радиоприемник, и специальные дежурные записывали сводки Совинформбюро, а потом вывешивали их на особой доске. Эти же дежурные, а ими были преимущественно девушки, записывали все песни, передававшиеся из Москвы, и одновременно запоминали мотив. Новые песни сейчас же входили в репертуар партизан.
В отряде еще до меня создали труппу, которая выступала в праздничные дни с небольшими самодеятельными концертами на специально построенной эстраде. В труппе было несколько танцоров, хор. Он постепенно увеличивался, репертуар становился обширнее.
Я начал писать небольшие скетчи и монтажи, стал репетировать со всеми желающими участвовать в самодеятельности. Наши выступления производили хорошее впечатление. Нашлись солисты, музыканты. И каждое новое выступление становилось лучше предыдущего.
По отрядам разнесся слух о наших выступлениях. Приезжающие к нам первым делом спрашивали: "А концерт сегодня будет?"
Днем я часто заходил к часовым мастерам - там можно было узнать все, что происходило вокруг. Цех был оборудован следующим образом. Под длинным навесом сколочены столы, возле них - скамейки. Стены - колья, переплетенные еловыми ветками. Они не доходили до крыши. Эти просветы заменяли окна, через которые падал в помещение свет. По бокам стояли большие железные печки, от которых вдоль столов шли железные трубы. Люди, приходившие чинить часы, подбрасывали мелкие полешки дров в железные печки, накалявшиеся докрасна и подававшие тепло по трубам.
Сюда часто заглядывали разведчики из разных отрядов, приезжавшие с докладом в облцентр. Большое оживление вносили возвращавшиеся с удачно проведенной диверсии на железной дороге подрывники. Радостные, оживленные, они охотно рассказывали о прошедшей боевой операции. Некоторые отличались необычайной образностью языка. Их слушали с удовольствием. Мы живо представляли, как, напирая друг на друга, становились на попа тяжелые вагоны, а затем валились под откос, как срывались с платформ танки, орудия и прочая техника и летели в кювет, как уцелевшие, но перепуганные немцы разбегались кто куда. Разведчики же рассказывали о нападениях на гарнизоны, о смелых налетах на полицейские участки, об организованных с помощью местных жителей взрывах в солдатских казармах и офицерских казино, в залах, где для немцев демонстрировались кинокартины.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
