Становление обмена вещами стало возможным лишь по мере становления культуры, распространения представлений о ценностях и способности к оценке как утилитарного, так и неутилитарного значения вещи. Для того, чтобы возник обмен, необходимо прежде всего выполнение следующих условий: принадлежность вещей конкретным индивидам или сообществам в целом, способность сравнивать вещи и соотносить их ценности, овеществление в вещах определённого количества и качества человеческого труда, наличие в них определенных качеств, полезность их для потенциальных потребителей, способность удовлетворять определённые потребности как материальные, так и культурные. Соответственно нельзя сводить продукты обмена только к их утилитарному значению, в них всегда воплощено и культурно-мобилизационное, знаково-символическое содержание.
Сам обмен также выступает в качестве мощного фактора, стимулирующего изготовление и повышение качествеа вещей, он обладает мобилизующим действием. Вряд ли культура кроманьонцев достигла бы таких высот, если бы не стимулирующее и мобилизующее действие обмена. Наличие обмена уже на стадии ориньяко-солютрейской палеоцивилизации около 20 тыс. лет назад доказывается широчайшим распространением артефактов культуры на очень большие расстояния. Так, изделия из морских раковин обнаруживаются за 600 км от моря, где находилось сырьё для их изготовления.
Широко и независимо от миграций населения распространяются передовые технологии того времени, предметы из мамонтового бивня, разнообразные украшения. Возникновение экономических отношений на основе обмена возбуждает психологическое устремление к собственной пользе и выгоде, которое в свою очередь уже за 20 тыс. лет до нашего времени становится мощным мобилизационным фактором палеоиндустрии, порождает некоторые излишки продуктов потребления, продвигает прогресс технологий и создаёт материальные предпосылки для развития культуры, зачатков подлинно человеческого альтруизма и гуманизма. Но одновременно возникает и побочное стремление – к неэквивалентному присвоению вожделенных продуктов и ценностей посредством обмана, воровства или грабежа. В результате общество становится более сложным, усиливаются конфликты по поводу распределения, которые для своего разрешения требуют наличия в сообществах более устойчивых социально-мобилизационных структур в виде высокостатусных, высокоавторитетных и сильных группировок. Поскольку ведущей формой хозяйственной деятельности является охота, мобилизационным ядром сообществ становится охотничья группировка во главе с лидером. Организация масштабной массовой охоты требует уже волевого распределения ролей, единой организации и планирования облавы на крупных животных.
На период охоты мобилизационная функция лидера перерастает в функцию управления. Затем управленческая функция распространяется на сферу урегулирования конфликтов. Лидер охотничьей группировки выступает в роли третейского судьи при улаживании конфликтов, опираясь не только на свой авторитет, но и на силу поддерживающей его группировки. Так постепенно разъятость лидерства сменяется единством частичного и нерегулярного управления.
Появление обмена как фактора стимулирования труда и связанных с ним экономических отношений между людьми создало предпосылки для углубления специализации и выделения людей, занятых созданием орудий, художественными промыслами, обладающих искусством для такого рода занятий, их частичного, а иногда даже полного высвобождения от труда, связанного с добыванием пищи. Создание качественной одежды, украшений, наконечников копий, деревянных рукояток, резьба по дереву и кости требовали многих дней упорного труда и умений, приобретённых за многие годы. Вероятно, первые обменные операции были связаны с установлением определённого эквивалента между вещами и пищевыми продуктами. Обмен вызвал к жизни представления о принадлежности тех или иных вещей или продуктов определённым людям или группам людей и выражение этих представлений в местоимениях типа «моё», «твоё», «наше», «ваше». Это не просто местоимения, не просто элементы конструкций речи, а мобилизационные структуры мышления, которые стали выражением тех изменений, которые стали происходить как в отношениях людей к вещам, так и друг к другу.
Разумеется, индивидуальная принадлежность определённых вещей определённым людям, порождавшая возможность их обмена на другие вещи, принадлежавшие другим людям, не была ещё собственностью в современном смысле этого слова. Она распространялась лишь на личные вещи каждого человека как члена определённого сообщества, вне которого человек не имел возможности ни прокормить себя, ни приобрести нужные ему для жизни разнообразные вещи. Человек сам со всеми принадлежащими ему вещами принадлежал к определённому сообществу и был коллективным владельцем и присвоителем того «куска» природы, на котором кормилось и за счёт которого существовало это сообщество. Пока существовало присваивающее хозяйство, не могло возникнуть развитых отношений собственности. Но элементы собственнических отношений возникали в процессе коллективного присвоения природных продуктов и индивидуального присвоения личных вещей и продуктов потребления. Кроме того, уже присваивающее хозяйство ориньяко-солютрейской палеоцивилизации содержит в себе всё возрастающее количество элементов производящего хозяйства в виде всё более совершенных орудий, одежды, украшений, жилищ и других продуктов труда. А где есть производство, там есть и присвоение – уже не продуктов природы, а продуктов человеческого труда.
Развитие элементов производящего хозяйства, отношений принадлежности и обмена постепенно изменяют стадный характер человеческих сообществ, всё чаще нарушают промискуитетный характер половых отношений и беспорядочный характер деторождения. Всё чаще в рамках сообщества образуются устойчивые пары, у них рождаются «свои» дети, что наглядно показывает связь половых отношений с деторождением. Отношения принадлежности всё чаще распространяются на людей, усиливается социальными факторами тяготение к «своим» детям, «своим» сёстрам, бабушкам, дедушкам, дядям и тётям. Это естественное тяготение получает культурное подкрепление в виде психологических настроев и любовных отношений. Так постепенно первобытные стадные сообщества преобразуются в родовые общины и начинают формироваться зачатки родового строя.
Все эти обстоятельства способствуют новым прогрессивным достижениям человеческих сообществ, и на смену ориньяко-солютрейскому типу палеоцивилизации приходит мадленский тип. Этот тип получил название от стоянки, обнаруженной в Ля-Мадлен в юго-западной Франции. Мадленская палеоцивилизация в совокупности с предшествовавшей её ориньяко-солютрейкой составляют поздний палеолит. Палеоиндустрия мадленского периода характеризуется дальнейшим совершенствованием изделий из камня, кости и рога, значительным повышением разнообразия и качества обработки остеолитических изделий. Дальнейшее развитие получают и орудия охоты. Были изобретены копьеметалка и гарпун. Копьеметалка представляла собой костяной инструмент с жёлобом, в который закладывалось метательное копьё, и упором типа крючка, в который упиралось древко копья. Пущенное умелой рукой копьё, летело в два раза быстрее и дальше, чем без использования копьеметалки. Данный инструмент позволял значительно увеличить дистанцию между бегущим навстречу разъярённым зверем, на которой этот зверь мог быть поражён копьём и повержен. Тем самым повышалась безопасность охотничьего промысла. Очень полезна была копьеметалка и при преследовании убегающих зверей. К наконечникам метательных копий приклеивались или прибивались специальные шипы, чтобы животное, поражённое копьём, не могло избавиться от него и теряло силы вследствие продолжающегося кровотечения. Этой же цели служил гарпун, представлявший собой метательное копьё с наконечником, покрытым выступающими зубцами. Впиваясь в тело животного, гарпун застревал в нём намертво. Животное теряло силы и в конечном счёте становилось добычей преследователей. Гарпун оказался чрезвычайно полезным и для охоты на рыбу. Вскоре с изобретением примитивных рыболовных крючков делает громадные успехи и рыбная ловля.
Когда утилитарная деятельность людей достигает большого разнообразия и высокой результативности, у них появляется свободное время. Время, свободное от утилитарной деятельности и повышение мастерства утилитарной деятельности сделали возможным развитие искусства. Неандертальцы тоже пытались что-то изобретать, но лобные доли их мозга не были ещё достаточно развиты, чтобы отвлечься от потребностей утилитарной деятельности и обрести способность к творческой деятельности. Их зачатки культуры были прямым продолжением деятельности по добыванию средств к существованию. Искусство же развивается там и тогда, где и когда человек ощущает потребность в бесполезной деятельности, которая в то же время оказывается в высшей степени полезной для мобилизации его сознания на преодоление всевозможных обстоятельств, господствующих над ним в его повседневной жизни.
