Что касается условия (б), то хотя значительный рост общего достатка во второй половине XX столетия и привел к существенному увеличению численности людей второй категории и соответствующему уменьшению количества людей, принадлежащих к третьей категории, это отнюдь не означало, что теперь они стали неотличимы от первой категории (т. е. у них появилась способность противостоять серьезным рискам рынка труда благодаря собственному накопленному богатству и использованию собственных знаний об инвестиционных рисках и возможностях). Это одна из причин того, почему, как представляется, было бы неразумно ставить размеры пенсий людей со средними и низкими доходами в зависимость от результатов использования их индивидуальных активов на фондовом рынке (ниже мы еще вернемся к обсуждению данного вопроса).
В первый период неолиберального режима (конец 1970-х – начало 1990-х годов) в странах, применявших новый подход (принадлежавших в основном к англо-американскому миру), росла безработица, а уровень оплаты труда оставался практически неизменным. Континентальные же страны Западной Европы избегали значительных изменений на рынке труда и сокращений социальных расходов. В англоязычных странах первоначальные изменения последовали за дерегулированием рынков капиталов и разработкой сложных финансовых технических приемов распределения рисков. Тем самым для многих людей, принадлежавших ко второй категории, и для довольно многих представителей третьей категории открылась возможность действовать так, как будто они были выходцами из первой категории. Одним из направлений использования этой возможности стала практика, когда представители первых двух категорий брали ипотечные кредиты на суммы, в некоторых случаях превышавшие 100 % стоимости жилой недвижимости. Избыток над ипотечной задолженностью направлялся не на дальнейшие инвестиции в жилую недвижимость или другие активы, но на поддержание уровня потребления. Когда люди из первой категории берут деньги в долг, они направляют их на покупку активов, которые будут способствовать увеличению их состояния и доходов. Использование заемных средств для финансирования повседневного потребления не соответствует модели поведения людей из первой категории. Это катастрофа. В рассматриваемый нами период произошел значительный рост потребительской задолженности, вызванный расширением использования кредитных карт. Источником финансирования этих высокорискованных уровней кредита стали вторичные рынки. Перед началом финансового кризиса 2008 г. в ряде стран уровень частной задолженности превысил объем совокупных располагаемых доходов (тема, поднятая ОЭСР еще в 2005 г., за два-три года до того, как с последствиями краха столкнулся каждый из нас). В прошлом высокие уровни задолженности могли позволить себе только очень состоятельные граждане. (Деньги в долг, конечно же, брала и беднота, что лишь ухудшало положение многих заемщиков, но действительные суммы займов были невелики.) Отличительной чертой стран, где в начале XXI в. сложились очень высокие уровни задолженности, являлось то, что они были обусловлены значительными объемами кредитов, которые приходились на людей с относительно низкими доходами (принадлежавших к нижней части второй категории и частично к третьей категории).
Теперь нам известно, что деятельность финансовых рынков, которые были движущей силой системы в целом, основывалась на неточных расчетах. Происходивший с начала 1990-х годов и до 2008 г. рост в значительной степени питался не увеличением реальных доходов, а расширением задолженности. Приспособление к реальности может потребовать возврата потребительских расходов в странах Запада к уровню, на котором они находились бы при отсутствии неустойчивого кредитования. Именно это и происходит во время нынешней рецессии.
Оглядываясь назад, мы видим, что можем рассматривать этот период потребления, питаемого долгами (которое я называю приватизированным кейнсианством), как попытку воплощения в реальности следующего утверждения: с точки зрения способности частным образом справляться с основным финансовым риском люди, образующие вторую категорию, уже входят в первую категорию. Ее последствия оказались катастрофическими в силу неустойчивости самих ее оснований. Одновременно потерпела крах идея о том, что современная социальная политика может более не учитывать классовое неравенство в доходах и сопутствующие ему «старые» социальные риски. Уровень владения богатством по-прежнему играет фундаментальную роль в определении того, способны ли отдельные люди, располагающие теми или иными состояниями и знаниями, справляться с рисками. Проблема усугубляется характерным для нашего времени ростом неравенства. В той степени, в которой на финансовых рынках ведется игра с нулевой суммой, богатство (и знания, которые оно способно привлечь) позволяет его владельцам заключать наилучшие сделки. Те же, кто не обладают значительными состояниями, обречены довольствоваться малым.
Проблема пенсионного обеспечения
Особенно резко некоторые из этих вопросов проявляются в случае, когда мы обращаемся к политике пенсионного обеспечения. (Эта дискуссия опирается на недавние исследования Б. Эббингхауса, Т. Висса, Э. Нойбергера и Н. Уайтсайда.) Трудности, связанные с финансированием государственных и профессиональных пенсионных систем в период повышения продолжительности жизни населения, привлекают повышенное внимание неолибералов, которые не упустят возможности поделиться своими тревогами с общественностью. Ситуация осложняется тем, что в настоящее время в число пенсионеров входит крупная когорта поколения «беби-бума», т. е. людей, родившихся в первые годы после окончания Второй мировой войны. Впоследствии уровень рождаемости, а значит и численность рабочей силы, благодаря взносам которой формируются пенсионные фонды, были значительно более низкими. В выпуске от 25 сентября 2003 г. ведущего мирового неолиберального журнала «The Economist» опубликовали иллюстрацию, получившую широкую, но печальную известность после краха 2008 г. На рисунке были изображены три колонны (довольно часто пенсионные системы описываются как покоящиеся на различных «столпах»), одна из которых, вся в глубоких трещинах, накренилась и вот-вот должна рухнуть. Подпись под ней гласила – «государственные пенсии». Вторая колонна тоже была покрыта поверхностными трещинами, но стояла ровно. Это – «трудовые пенсии». Третья, чистая ровная колонна олицетворяла собой «частные пенсии». Прошло два года, и ожидания миллионов людей, связанные со взносами, из которых формируются частные пенсии, сменились тревогой, вызванной утратой ими стоимости, поскольку фонды, осуществлявшие крупные инвестиции на вторичных рынках, стали свидетелями того, как лопаются возникшие при их непосредственном участии «мыльные пузыри». «Старые» риски пенсионной политики – бесчеловечные в сущности, поскольку индивид может умереть еще до того, как станет бесполезным для рынка труда, – никуда не делись; они просто стали неудобными.
