Польского в начале 1840-х, католическая общественность вознегодовала. Памфлеты призывали к священной войне для защиты «пяти миллионов» польских католиков, которых Россия принуждает отказаться от собственной веры. Вдохновленные папским манифестом «О преследовании католической религии в Российской империи и Польше» вышедшем в 1842 году французская пресса единодушно осудила Россию. «С нынешнего дня все, что осталось от Польши, это католическая вера, царь Николай принялся за нее», заявил влиятельный
Журнал дебатов в редакционной статье в октябре 1842 года.
«Он желает уничтожить католическую веру как последний и самый сильный источник польской национальности, как последнюю свободу и признак независимости который остался у этих несчастных, и как последнее препятствие к единению закона и морали, идей и веры его обширной империи»{95}.
Гнев французов из-за преследования царем католиков достиг пика в 1846 году, когда появились сообщения о жестоком обращении с монахинями в Минске. В 1839 году Полоцкий собор в Белоруссии объявил о роспуске греко-католической церкви, чье пролатинское духовенство деятельно поддерживало польское восстание 1831 года, и издал приказ о переводе всей собственности в Русскую православную церковь. Глава Полоцкого собора епископ Семашко, который ранее был капелланом в монастыре в Минске в котором состояло 245 монахинь. Одним из его первых жестов в роли епископа был приказ монахиням перейти в Русскую церковь. По сообщениям, которые добрались до Европы Семашко велел арестовать монахинь после их отказа. С руками и ногами закованными в железо монахинь выслали в Витебск, где пятьдесят из них были заключены в тюрьму, принуждены к тяжелым работам в кандалах и подвергались чудовищным издевательствам и избиению охраной. Затем, весной 1845 года, четыре сестры смогли бежать. Одна из них, аббатиса монастыря, мать Макрена Мечиславска, уже в возрасте 61 года, пробралась в Польшу, где ей помог архиепископ Познани, и затем церковные деятели переправили её в Париж. Она пересказывала свою ужасающую историю польским эмигрантам в отеле Ламбер. Макрена потом донесла известия о её злоключениях в Рим и встретилась там с папой Григорием XVI прямо перед визитом царя в Ватикан в декабре 1845 года. Говорили, что Николай вышел после аудиенции у папы покрытый стыдом и смущением, после того как его отрицание преследования католиков-русинов было опровергнуто документами, в которых он лично превозносил «святые деяния» Семашко.
История «монахинь-мучениц «Минска была впервые опубликована во французской газете Ле Корреспондан в мае 1846 года и пересказана многократно в популярных памфлетах. Она быстро распространилась по католическому миру. Русские дипломаты и агенты правительства в Париже пытались дискредитировать версию Макрены, но медицинское заключение папских властей подтвердило, что её действительно избивали много лет. Эта история оказала мощное и длительное воздействие на французских католиков как иллюстрация того, как царь «распространяет православие на Запад» и обращает католиков «силой оружия»{96}. Эта идея радикально повлияла на французское мнение на спор с Россией о Святых Землях[15].
Страх религиозного преследования сочетался со страхом перед колоссальной Россией, сметающей европейскую цивилизацию. Один из товарищей Чарторыйского по изгнанию, граф Валериан Красиньский, был автором серии памфлетов предупреждающих о Российской империи простирающейся от Балтийского и Адриатического морей до Тихого океана и её опасностях для Запада. «Россия это агрессивная держава», писал Красиньский в одной из своих широко циркулировавших книг, «и один только взгляд на приобретения, которые она сделала за последний век, достаточно для установления этого факта безо всяких споров». Со времени Петра Первого, утверждал он, Россия проглотила более половины Швеции, территории Польши равные по площади Австрийской империи, турецкой земли более чем площадь королевства Пруссии и земли Персии, равные по размеру Великобритании. Со времен первого раздела Польши в 1772 году, Россия передвинула свою границу на 1370 километров к Вене, Берлину, Дрездену, Мюнхену и Парижу, на 520 километров к Константинополю, на расстояние нескольких километров от шведской столицы и захватила столицу Польши. Единственный способ обезопасить Запад от русской угрозы, заключал он, состоит только в восстановлении сильной и независимой Польши{97}.
Восприятие русской агрессии и угрозу было усилено во Франции маркизом Кюстином, чьи путевые записки «La Russie en 1839» (Россия в 1839 году) сделали для формирования мнений в Европе о России больше чем какая-либо другая публикация. Отчет о впечатлениях и размышлениях дворянина о путешествии в Россию впервые появился в Париже в 1843 году, переписывался несколько раз и быстро стал международным бестселлером. Кюстин ездил в Россию с конкретной целью написать популярную книгу о путешествии, чтобы добыть себе славу писателя. Ранее он пробовал свою руку на романах, пьесах и драмах без какого-либо успеха, поэтому литература о путешествиях была его последним шансом заработать себе репутацию.
Маркиз был ревностным католиком и имел много друзей среди группы отеля Ламбер. Через свои польские контакты, у одного из которых сводная сестра состояла при русском дворе он получил право на доступ в высшие круги санкт-петербургского общества и даже удостоился аудиенции у царя, гарантия интереса к книге на Западе. Польские симпатии Кюстина сразу же настроили его против России. В Санкт-Петербурге и Москве он провел очень много времени в компании либеральной знати и интеллектуалов (некоторые из которых перешли в Римскую церковь), которые были глубоко разочарованы реакционной политикой Николая I. После подавления польского восстания, которое произошло через шесть лет после победы над восстанием декабристов в России, эти люди отчаялись уже увидеть свою страну на западном конституционном пути. Без сомнения, их пессимизм оставил свой след на мрачных впечатлениях Кюстина о современной России. Все вокруг наполняло француза презрением и ужасом: деспотизм царя, раболепие аристократии, которая по сути тоже была рабами, их показные европейские манеры, тонкий налет цивилизации чтобы спрятать свое азиатское варварство от Запада, недостаток индивидуальных свобод и достоинства, притворство и презрение к правде которое казалось пронизывает общество. Как и многие путешественники в Россию до него, маркиз был поражен масштабом всего, что построило правительство. Сам Санкт-Петербург был «памятником созданным продемонстрировать прибытие России в мир». Он видел этот размах как знак стремления России овладеть Западом и подчинить его. Россия завидовала и ненавидела Европу, «как раб ненавидит господина», утверждал Кюстин, и внутри лежала опасность агрессии:
Стремление беспорядочное и необъемное, одно из тех стремлений которые могут созреть только внутри угнетенного, и могут найти свое пропитание только в несчастьях целого народа, бродит в сердце русского народа. Этот народ, по существу агрессивный, жадный под грузом лишений, заранее оправдывает, через унизительное подчинение, замыслы тирании других народов: слава, богатство, которые являются объектами его надежд, утешают его в отплату за позор, к
