пол.
Бэнкс чуть не закричал от радости, но не мог позволить себе нарушить ритм их песнопения. К тому же чем ближе к дверному проему подбирался лед, тем медленнее он отступал, пока, наконец, не остановился у порога. Хотя ползучие ледяные побеги на стенах тоже исчезли, лед на поверхности самой двери оставался таким же толстым, как и раньше. Они зашли в тупик, но выиграли время и освободили от пронизывающего холода большую площадь. Но Бэнкс знал, что если они перестанут скандировать и топать, или если печь начнет гореть не так ярко, то лед - и зов звезд - вернутся в полной мере. Он продолжал кричать, хлопать и топать.
- Dhumna Ort! Dhumna Ort!
* * *
Ночь тянулась. У Бэнкса болели ладони от хлопков, лодыжки пульсировали от топания, а горло угрожало высохнуть и закрыться от напряжения, вызванного повторением гэльского языка. Он видел, как те же усилия отражались на лицах других. Но все они знали, что не могут себе позволить остановиться. Это стало особенно очевидным, когда МакКелли пришлось сделать перерыв, чтобы подкинуть дрова в печь, которая грозила перестать гореть достаточно сильно, чтобы удержать мороз. За те несколько секунд, когда голос и хлопки капрала не поднимались вместе с остальными, мороз проник через дверь, приблизившись на шесть дюймов к полу хижины, и Бэнкс почувствовал, как холод кусает его нос и щеки.
Он не мог позволить себе прекратить кричать, но он видел взгляд, который МакКелли бросил ему после того, как бросил в печь еще три коротких полена. Пространство под печью было теперь почти пустым.
У нас заканчивается топливо.
Беспокоиться об этом было бессмысленно. Все, что они могли сделать, - это продолжать кричать, хлопать и топать ногами и надеяться, что этого будет достаточно, чтобы сдержать наступающий холод. А если нет, то всегда оставался вариант Bиггинса - открыть дверь и выйти на улицу со всем оружием. Это было бы последним средством для Бэнкса, но он начинал думать, что это может быть и его последним доступным вариантом.
Вскоре МакКелли потянулся под печь за дополнительным топливом и вернулся с пустыми руками. Бэнкс не перестал топать и кричать, но перестал хлопать в ладоши, чтобы показать на стол и стулья. К счастью, капрал понял намек и быстро разбил стулья и стол на куски, достаточно мелкие, чтобы их можно было бросить в печь. Но новое топливо было не таким плотным, как старые поленья, и горело быстрее. Спустя всего десять минут потребовалось еще больше топлива. Иней на полу вырос еще на шесть дюймов, пока МакКелли и Паркер рвали доски и обшивку с двухъярусных кроватей и бросали их в огонь.
* * *
Кровати, постельное белье, подпорные доски и все остальное пошло на топливо для прожорливой печи, и все это было слишком мало, чтобы удержать мороз от ползущего все ближе к их пальцам ног. Пятеро мужчин по очереди кружились, топая ногами, чтобы один из них всегда был ближе к печи и получал немного тепла на некоторое время. Но перерывы между их очередями у тепла становились все холоднее, до боли, и, несмотря на все их усилия, все они были теперь уставшими, их хлопанье, топанье и крики были недостаточно громкими, чтобы заглушить песнопения.
Словно почувствовав их ослабленное состояние, стук в дверь возобновился, и мороз полз по полу все быстрее, а также вверх и наружу, распространяясь по стенам паутиной по внутренним балкам.
Наконец, МакКелли забросил в печь последние остатки топлива. Кроме как сжечь свою одежду и снаряжение, они ничего больше не могли сделать - все, что у них оставалось, это крики, хлопанье, топанье и то немногое тепло, которое они могли извлечь из печи.
Они продолжали двигаться по кругу.
* * *
Бэнкс чувствовал холод с каждым вздохом, когда не был ближе всех к печке, чувствовал, как лед трещит на его губах. Его ноги были как куски холодного камня, и он не чувствовал пальцев, когда хлопал в ладоши. Монашеские песнопения становились все громче, а тяга тьмы и звезд теперь была сильнее. Их крики и хлопанье превратились в ритм строевого упражнения, и Бэнкс вложил в это все, что у него было, последнее усилие. Другие услышали его и ответили новым всплеском энергии, но все, что им удалось, - это на несколько минут остановить приближение льда, и слишком скоро он снова начал ползти.
Бэнкс знал только топанье и кружение, хлопанье и крики.
- Dhumna Ort! - произнес он, едва способный выдать из себя что-то большее, чем грубый хрип.
Этого было недостаточно. Медленно, безжалостно холод проникал в их пальцы ног, пятки и лодыжки. Они продолжали кружиться некоторое время, по крайней мере, так им казалось, но в поле зрения Бэнкса вместе с холодом проник серый цвет, который превратился в черный, глубокий колодец, наполненный звездами. Он пытался вспомнить, что он должен делать, какие слова он должен произнести, но теперь его захватил другой ритм, холодное пульсирование в темноте. Он почувствовал соленый вкус воды на губах, увидел пустоту, раскинувшуюся перед ним, как одеяло.
Он провалился в нее, потерявшись в танце.
- 13 -
Бэнкс медленно вышел из этого состояния, не там, где он мог бы ожидать - внутри тарелки - а стоя, все еще на открытом воздухе, перед запертой дверью замаскированной хижины, металлической дверью, ведущей в базу. Тонкий водянистый свет омывал небо, и когда пурпурный цвет сменился лазурным, так же исчезли и далекие песнопения, и желание танцевать в темноте.
Наступление дня спасло их. Часть Бэнкса, большая часть, если он был честен с самим собой, была опечалена тем, что танец покинул его.
Пятеро мужчин были все в оцепенении и смотрели друг на друга в недоумении. Бэнкс чувствовал, как холод кусает его ноги и лодыжки. Может, и было утро, но оно было суровым. Пронизывающий ветер проникал сквозь его одежду и разносил лед и снег вокруг дверного проема. Bиггинс и Паркер держали руки в перчатках на ручке замка, словно они были в процессе открытия двери прямо перед пробуждением. Им пришлось отрывать руки от металла, где материал их перчаток примерз к ручке.
- Что за черт, капитан, - сказал Bиггинс. - Как, черт возьми, мы оказались здесь? Это снова произошло, да?
- Да, - ответил Бэнкс. - Но мы справились. Так что не беспокойся об этом. Возвращайся в хижину. Нам нужно подумать, но сначала
