Да, все дело было в изменении орбиты. В двойной звездной системе орбита планеты — путаная пространственная кривая. В системе Сириуса положение осложнялось тем, что, кроме звезд, были еще две массивные планеты. Поэтому третья планета испытывала одновременное притяжение четырех тел.
Ну, представьте себе полет мошки около лампы.
Мошка вьется, крутится, порхает, но находится вблизи лампы, и в среднем траекторию ее полета можно изобразить окружностью или эллипсом. Так было и с Планетой. Она двигалась по очень прихотливой орбите, однако не уходила далеко от двух своих солнц. Прошли десятки, возможно, сотни тысяч лет, пока однажды притяжение всех четырех тел не сложилось так, что Планета была переведена на другую орбиту. Подобно мошке, порхающей у лампы, она вдруг отлетела назад, в темноту, во мрак и холод.
Впрочем, не надо понимать эту аналогию дословно.
Планета отнюдь не «отлетела». Просто орбита ее стала более вытянутой. Наша Земля обходит свою орбиту за год, Планета — за сто тридцать земных лет. Так вот, изменение орбиты привело к тому, что около сорока лет из этих ста тридцати на Планете должен был господствовать суровый климат. Нечто вроде климата Антарктиды. Я определил это позже — часа через четыре, — когда электронная машина обработала данные наблюдений.
…В небе светил Большой Сириус. То, что было ночью, — светящийся лес, песня Видящих Суть Вещей — казалось мне сейчас фантастическим сновидением, не больше. Работая с электронной машиной, я думал о судьбе Планеты и Видящих Суть Вещей. Все зависело от того, когда начнется похолодание. Я знал, как с ним бороться. Но я хорошо — понимал, что мне одному это просто не под силу.
Здесь не нужно было ничего выдумывать. Только осуществлять. Но что мог сделать один человек?
Я ждал ответа электронной машины. Одна цифра, но от нее зависело многое. Машина скажет: «Двадцать лет», - и тогда сюда успеют прийти люди. Машина скажет: «Два года», - и тогда… Что тогда? Может ли один человек остановить космическую катастрофу?
Меня била лихорадочная дрожь — от нетерпения и, если говорить откровенно, от страха. Не за себя.
Мне ничего не угрожало. Но мысль о том, что мир Видящих Суть Вещей должен погибнуть, вызывала растерянность.
Впрочем, она, быстро прошла, эта растерянность.
Я понял, что гипнотизирую себя неправильной постановкой вопроса. Конечно, один человек в таких условиях ничего не может сделать. Одному человеку не под силу остановить надвигающуюся катастрофу. Но со мной были знания всех людей. Пусть моя память хранила только небольшую часть этих знаний. Однако они были записаны — в книгах, на магнитных лентах, на пленках Микрофильмов. И я умел находить нужное.
Машина все еще обрабатывала наблюдения, а я, рассчитывая на худшее, попытался представить себе, какие конкретные задачи мне придется решать.
Впрочем, прежде всего я должен объяснить вам, как вообще можно бороться с похолоданием.
Вы, вероятно, слышали о так называемой «кремниевой реакции». Возникнув в одном месте, эта цепная ядерная реакция перебрасывается повсюду, где есть кремний. Достаточно зажечь небольшой — с горошину — участок почвы, и огонь медленно, но неуклонно распространится в глубь земли и по ее поверхности. «Кремниевый» пожар проест земную кору, пройдет по пустыням, по горам, по дну океана, его не остановит ничто… Он обойдет весь мир и вернется к тому, кто его зажег. Когда-то это открытие послужило еще одним поводом ко всеобщему разоружению. Однако вам, возможно, неизвестно что «кремниевая реакция» все-таки, была практически применена. И даже не один раз. Произошло это в космосе, и потому мало известно неспециалистам. Сначала профессор Юрыгин осуществил «кремниевую реакцию» на небольшом астероиде Юнона. Астероид — он имел диаметр около ста девяноста километров — сгорел за одиннадцать месяцев. Несколько лет спустя Серро и Франтами повторили этот опыт на Гиперионе — одном из спутников Сатурна. Опыт не совсем удался, была допущена какая-то ошибка в расчетах. Впоследствии Сызранцев и Вадецкий предложили использовать «кремниевую реакцию» для изменения климата на единственной планете в системе звезды эпсилон Эридана. Климат там был суровый — как наш исландский. Но у планеты был спутник; Сызранцев и Вадецкий рассчитали, что кремния на спутнике, если его воспламенить, хватит на полторы тысячи лет.
Так можно было бы бороться с похолоданием и здесь. Разумеется, это дело простое лишь в принципе: возникли бы климатические пояса, времена года с жарким летом, когда светили бы оба Сириуса и пылающий спутник.
Самое сложное в осуществлении «кремниевой реакции» — получение геологических данных. Кремний на спутниках всегда распределен неравномерно, в особенности на больших глубинах. Нужны очень кропотливые исследования, чтобы решить вопрос о количестве и расположении запалов. Ошибка опасна: пожар потухнет или разгорится слишком сильно.
Вот эти геологические исследования и были для меня непреодолимым препятствием. Что может сделать один человек без исследовательской аппаратуры?
Впрочем, как я уже говорил, это неверная постановка вопроса. В таких случаях надо думать не о том, чего нет, а о том, что есть. Кое-что у меня все-таки было. Размышляя об этом, я подошел к люку. Свежий ветер гнал над лесом пушистые облака.
Белый шар по-прежнему висел над поляной, покачиваясь под ветром. Иногда в разрывах облаков ненадолго появлялся Большой Сириус, и деревья тотчас становились красными, сжимались, словно ввинчиваясь в почву. Потом снова набегали облака, спиральные стволы поднимались вверх и длинные листья приобретали сине-зеленый оттенок.
Этот мир жил своей жизнью, и ему не было никакого дела до меня и моих размышлений. Мне вдруг показалось, что эта изумительная планета с ее волшебной игрой красок вечна и незыблема. Надвигающаяся катастрофа — только выдумка электронной машины, которая сейчас злорадно подсчитывала время, оставшееся этому миру. А деревья — играющие красками чудесные деревья — будут стоять здесь всегда. И мне стало жаль, что ночью, возвращаясь сквозь светящийся лес, я думал о катастрофе и даже не догадался сорвать ветку…
Но через десять минут я поднялся в кают-компанию. Электронная машина закончила вычисления и уныло повторяла своим скрипучим голосом:
— Двадцать пять лет… Двадцать пять лет…
Резкое похолодание должно было наступить только через двадцать пять лет! Сказать, что у меня упала гора с плеч, было бы неверно. Упала целая планета…
В этот день — впервые за много месяцев — я завтракал, слушая музыку. Я думал о людях и звездах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
