гостиной, но в кабинет Папы не иду. Я остаюсь по другую сторону двери и прижимаюсь к ней ухом.
Ярость Андреаса невозможно не узнать.
— Что с ней случилось? — его голос режет, как лезвие.
Папа не отвечает сразу, но когда все же говорит, сердце мое сжимается.
— Мы пробовали все, Андреас. Мы просто не можем заставить ее есть, выходить на улицу или даже смотреть фильм. Аллегра хорошо готовит и приготовила все блюда, которые Сера обычно обожает, но она едва прикасается к еде.
— А вы по-хорошему просили ее? — хотя я не вижу его, я чувствую раздражение Андреаса. Оно слышится в том, как тон его голоса становится тоньше, и в насмешливой интонации. — Вы сказали ей, что это не обсуждается?
— Эм, я… — запинается Папа.
Голос Андреаса врывается снова:
— Это не та женщина, которую я встретил в Хэмптоне.
Я едва не фыркаю от презрения. Он тоже совсем не тот мужчина, которого я там встретила.
— От той девушки осталась лишь тень. Она выглядит больной. Кожа тусклая, волосы сухие, глаза лишены света. Почему и как вы допустили это?
— Я заставлю ее есть, Андреас, клянусь. Я не понимал, что перемены во внешности стали настолько заметны.
Я слышу, как Андреас тяжело дышит, но мысли мои застряли на Папе. Андреас прав. Либо Папа не заметил, насколько сильно я изменилась, либо предпочел закрыть на это глаза. А вот Андреас заметил и потребовал перемен.
— Верните ее в то состояние, в каком она была в Хэмптоне, — приказывает он. — Она должна выглядеть самой собой. Кто захочет смотреть на свадебные фотографии и видеть там чужое лицо?
Я едва сдерживаю смех. Откуда, черт возьми, у него берется такой оптимизм? Пусть поделится, я бы тоже хотела оформить заказ. Я не в силах даже вообразить, что однажды открою свадебный альбом и мне понравится то, что я там увижу.
— Свадьба уже через две недели, и раз уж вы позволили делу зайти так далеко, я не доверяю вам вернуть ее в прежнее состояние. Я пришлю повара. Вы обязаны следить, чтобы она садилась за стол и ела три полноценных приема пищи в день плюс перекусы. Она не встанет из-за стола, пока не доест. Я пришлю витамины, книги, кроссовки — все, что нужно, чтобы вы заставили ее выходить на улицу, дышать свежим воздухом и снова стать здоровой.
Меня переполняет гнев. Он отдает моему отцу приказы, словно я маленький ребенок. И, будто этого унижения мало, он подчеркивает свои слова угрозой.
— Если вы не сделаете так, как я сказал, я увезу ее в безопасное место, и вы, и вся ваша семья не увидите ее целый год. Поняли?
Я прижимаю руку к груди. Андреас только что поставил перед моим отцом ультиматум: откормить меня или лишить меня семьи на целый год.
В комнате воцаряется тишина, и у меня першит в горле, когда я глотаю. Я начинаю осторожно пятиться назад, боясь, что дверь вдруг распахнется и меня поймают на подслушивании.
Когда я отступаю к кабинету Папы, в голове крутится только одна мысль. Я не смогу прожить целый год, не видя семью, не видя своих сестер. Я просто умру. И в этом нет вины Папы. Мое здоровье рухнуло потому, что я сама устроила голодовку. Аппетита у меня не было, и это, конечно, помогло, но вес уходил пугающе быстро, наверняка подстегнутый таким уровнем стресса, какого я еще никогда не знала.
Отказываясь заботиться о себе, я держалась за единственную крупицу свободы, которая у меня еще оставалась. Это была единственная вещь, которую я могла контролировать. Все остальное выскользнуло из моих рук. Каждый выбор, который, как я думала, у меня был, оказался раздавлен кожаным ботинком сорок четвертого размера. Каждая возможность, к которой меня приучили с детства, вдруг оказалась недоступной. Не для меня. Больше никогда.
Я чувствую знакомые позывы глубоко внутри. Каждое тяжелое чувство, которое я испытываю, лишь добавляется к торнадо, кружащемуся в моих тканях, моей крови, моих костях. Оно разрастается, быстрее, чем когда-либо прежде.
Меня охватывает головокружение и отчаянное желание разрядки. Мне необходим выход для этих ужасных, мрачных, бурлящих эмоций, иначе они просто осядут во мне, начнут гнить, становясь все темнее и зловещей.
Есть только одна вещь, которую я умею делать, когда чувствую себя так. Альтернатива — пережить изнуряющий приступ панической атаки, которая не избавит меня от чувств, а лишь спрячет их до следующего раза.
Нет. Мне нужно выпустить их наружу.
Я игнорирую приказ Папы ждать его в кабинете и вместо этого двумя ступенями взбегаю наверх, в свою комнату. Ощущение облегчения усиливается, когда я запираюсь изнутри и распахиваю дверцы шкафа.
Сердце грохочет в груди, пока я тянусь вверх за коробкой, которую когда-то, вернувшись домой, спрятала подальше.
Слова Андреаса снова и снова крутятся у меня в голове. Как он может не понимать, что мое состояние вызвано несчастьем, а не упрямством? Что я отказываюсь заботиться о себе именно из-за него, а не потому, что моя семья не умеет меня убедить?
Беспомощность ситуации застилает взгляд, пока я почти не теряю способность видеть. Андреас Кориони еще даже не мой муж, а он уже управляет моей жизнью. Он уже начал лишать меня независимости, кусочек за кусочком. Он уже диктует правила моему телу.
Как он смеет? Это мое тело.
Мои пальцы нащупывают металлический контейнер, и я притягиваю его к груди. Почти сразу возникает ощущение, что покой — вот он, стоит лишь протянуть руку. Из легких вырывается огромный выдох, и я спокойно иду к столу, ставлю коробку на поверхность и открываю ее. Поднимаю ключ, поворачиваю его под светом лампы в своей спальне и наблюдаю, как поцарапанная поверхность все же умудряется блестеть.
Я обхожу стол, сажусь на стул и вставляю ключ в замок верхнего ящика. Раздается мягкий щелчок, и сердце начинает биться быстрее. Я тяну за ручку и выдвигаю ящик. Адреналин разливается по венам, и все тело замирает в предвкушении. Внутри лежит еще одна коробка. Я достаю ее, ставлю на стол, закрываю глаза и открываю.
Я вдыхаю, и знакомый запах антисептика наполняет мои ноздри. Когда веки медленно поднимаются, меня охватывает тепло. Несмотря на то что я вернулась к семье десять недель назад, только сейчас я по-настоящему чувствую, что оказалась дома.
Пальцы кажутся пугающе неподвижными, когда я беру в руки первый инструмент. Старый, надежный, когда-то любимый. Я постукиваю ногтем по лезвию, и металлический звон вытягивает темные воспоминания из глубин сознания.
Держа лезвие в
