гадая, усмехнётся ли он, будто это шутка, или, может, станет отнекиваться.
Вместо этого он взглянул на меня, слегка улыбнулся и снова отвел глаза, словно предпочёл бы не слышать благодарности.
— А как ваш отец? — спросил он, меняя тему. — Способен ли он работать?
Постоянно сдерживаемая и контролируемая боль и страх понемногу прорывались наружу.
— Мой отец… — Я снова подумала, не солгать ли или не уйти от ответа, но у меня так редко выпадала возможность поделиться этой тяжестью с кем-то, кроме сестёр. Возможно, он сумеет что-то подсказать.
— Мой отец болен, и ему становится только хуже. Какое-то время он ещё мог иногда работать, но теперь… он едва может стоять прямо. По большей части он почти ничего не видит, а его характер… — Я сглотнула.
— Он злой человек?
Я покачала головой.
— Никогда таким не был. Он всегда был жизнерадостным. Мама называла его неукротимым. Он никогда не позволял жизненным невзгодам омрачить своё хорошее настроение. Но с тех пор, как он заболел… — Я моргнула, стараясь сдержать слёзы, — это самое тяжёлое в его состоянии. Я знаю своего отца: даже неспособность видеть или стоять не сделала бы его злобным. Говорят, у него больна душа. И эта болезнь украла у меня моего отца. — Я смахнула слезу, скатившуюся по щеке. — Я провела пять лет вдали от семьи. Пять лет, которые отец был здоров и весел. И я никогда не верну это время.
— Где вы работали до того, как попали в Дом Фоулер?
Он задал вопрос из доброты, я была уверена в этом. Он давал мне возможность деликатно отойти от болезненной темы об отце.
— Я была в Норсинге, работала у дяди Сесиль.
Он вздрогнул от удивления, и я чуть улыбнулась, довольная, что сумела его шокировать.
— Сесиль? Та горничная?
Я кивнула.
— Не понимаю.
Я усмехнулась.
— На самом деле Сесиль — аристократка. Её дядя продал её мужчине, который хотел на ней жениться, но мы с ней сумели устроить грандиозный побег. — Я широко раскрыла глаза, придавая рассказу драматичности. — Я всегда буду гордиться этим.
— Её… продали?
Я кивнул.
— Её заставили подписать брачный договор, чтобы дядя мог заявить, будто всё законно. — Я покачала головой, всё ещё в ужасе от того, что с ней едва не случилось. — Не могу представить себе худшей участи, чем быть принуждённой к браку таким образом.
Мужчина, с которым её обручили, был не только на два с лишним десятка лет старше, но и внушал ужас, был жесток и опасен.
— Значит, вы — ангел-мститель, — сказал он с усмешкой.
Я приподняла плечо:
— Я просто хочу защищать людей, которых люблю.
Он встретился со мной взглядом и не отводил его несколько мгновений, достаточно долго, чтобы в груди у меня разлилось тепло, но я не могла понять, что это значит.
— Мне это слишком хорошо знакомо.
В его словах была такая мягкость, что мне захотелось вздохнуть и прильнуть к нему. Вместо этого я рассеянно потерла руку в том месте, где он обрабатывал порез на моём локте.
Его взгляд опустился к моим беспокойным движениям, и он нахмурил брови:
— Как ваша рука?
— Посмотрите сами, — сказала я, отворачивая рукав.
Он наклонился, чтобы получше рассмотреть, а затем провёл двумя пальцами по шраму:
— Похоже, заживает хорошо.
— Да, я даже почти не замечаю его, — с трудом выговорила я, ведь от его прикосновения у меня пересохло в горле.
— Я рад это слышать. После того как вас выгнали, я беспокоился, что у вас может не оказаться нужных средств, чтобы хорошо залечить эту рану. — Его палец продолжал скользить по краю шрама.
— Грейс подружилась с аптекарем, — залепетала я, пытаясь словами рассеять нарастающее между нами напряжение. — Он не раз нам помогал.
Нико отвёл руку и уставился вперёд, положив локти на колени.
— То была страшная ночь, когда я вошёл в свой кабинет и увидел вас всю в крови. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди.
Я усмехнулась, поправляя рукав.
— Вы преувеличиваете. Там было не так уж и много крови.
Он ухмыльнулся, глядя на меня.
— Может, немного и преувеличиваю, но было страшно. Я никогда не забуду ту ночь.
Я замерла, пока он смотрел на меня с таким жаром во взгляде. Не забудет ли он ту ночь из-за моего несчастного случая? Или потому, что поцеловал меня? Или он, как и я, не может отделить одно от другого, ведь эти события так переплелись, что невозможно думать об одном, не вспоминая другое?
И думает ли он о том поцелуе так же часто, как я? Помнит ли, что сказал мне? А теперь, когда он сам заговорил об этом, смогу ли я удержаться и не спросить? Шею обдало жаром при мысли о том, чтобы попросить его показать, каким должен быть настоящий поцелуй. Это было бы слишком дерзко, но желание было настолько сильным, что я сглотнула и собралась с духом.
— Вы помните, что сказали той ночью?
Его улыбка стала нежной.
— Думаю, я тогда много чего наговорил.
Я вдохнула и решительно продолжила:
— Вы сказали, чтобы я спросила вас позже, — прошептала я.
Он замер, и я заметила, как он втянул воздух через нос, и его грудь неустойчиво расширилась
— Разве?
Я опустила взгляд.
— Когда это случилось, — сказала я, проводя рукой по рукаву и ощущая под ним шрам. — Когда… — Я могла бы сказать «когда вы меня поцеловали», но он наверняка и так понимал, о чём я. — Вы сказали, чтобы я спросила вас позже, помните? — Я уставилась на свои колени, не в силах посмотреть на него, произнося эти слова.
Я услышала, как он сглотнул.
— Да, я помню. — В его голосе появилась хрипотца, которая придала мне смелости.
— Сейчас как раз то самое «позже», и я спрашиваю, — выдавила я, собрав остатки храбрости.
Он прокашлялся и поёрзал на бревне.
— Понятно. — Он глубоко вдохнул. — Как должен выглядеть первый поцелуй. Кажется, таков был вопрос.
Я кивнула, а румянец, поднявшийся от шеи, добрался уже до щёк.
— Прежде всего, во время поцелуя никто не должен испытывать боль.
Я улыбнулась, но задумалась, неужели он просто объяснит, каким должен быть первый поцелуй? Возможно, я что-то перепутала, но мне казалось, он говорил, что покажет мне.
— Наш первый поцелуй омрачился из-за вашего несчастного случая, и ни один из нас не смог насладиться им так, как следовало бы.
Несмотря на прохладу, тепло солнечного пятна вдруг стало почти обжигающим, но я твёрдо решила продолжить разговор. Я хотела узнать всё, что он мог мне рассказать о первом поцелуе.
— Тогда, как в
