переработанное в викторианской культуре и ставшее преддверием символизма и модерна.
В самом названии группы заключалась их эстетическая программа. Молодые художники сознательно обращались не к гармонии и идеальной уравновешенности Рафаэля, ставшего символом академического канона, а к искусству более раннему – к простоте, непосредственности и духовному поиску мастеров итальянского и северного Средневековья: Джотто, Фра Анжелико, художников кватроченто. Их идеал – искренность, вера, природа, ещё не «закованные» в правила Академии.
Картины прерафаэлитов отличали эстетизм, яркие, словно эмалевые краски, предельная точность деталей, символика и стремление писать непосредственно с натуры. Однако эта «натурность» никогда не была натурализмом в прямом мысле слова: художники пытались возвести земное до уровня духовного, превращая бытовое в аллегорическое. Будь то цветок, зеркало, книга, узор ткани – у них всё имело свой тайный смысл.
Само братство просуществовало недолго – всего несколько лет, – но его энергия оказалась необычайно плодотворной.
Поддержанные авторитетным критиком Джоном Рёскиным, прерафаэлиты быстро обрели известность и вдохновили целое поколение художников и поэтов. К концу века их линия получила продолжение в искусстве Уильяма Морриса и Эдварда Бёрн-Джонса, где живопись и декоративное искусство переплелись в цельную эстетическую вселенную. В их руках наследие братства приобрело декоративность, утончённость, мистическую возвышенность – и именно это предвосхитило искусство модерна.
Данте Габриэль Россетти (1828–1882) – одна из самых легендарных фигур английского искусства XIX века. Сын итальянского политического эмигранта и англичанки, он вырос в Лондоне в атмосфере книг, поэзии и духовных поисков. Его имя словно предопределило судьбу: «Данте» связывало его с миром высокой поэзии и мистической символики, «Габриэль» – с идеей духовного призвания. Уже в юности Россетти мечтал быть одновременно и живописцем, и поэтом – и действительно прожил жизнь на границе этих двух миров.
В отличие от строгих академиков, Россетти был романтиком по духу и бунтарём по натуре. Его Англия жила викторианской моралью, но он создавал Вселенную собственных грёз, легенд и символов. Вместе с Милле и Хантом он основал Прерафаэлитское братство, однако вскоре отошёл от его строгой эстетики. Если Хант искал истину в нравственности, а Милле – в поэзии, то Россетти устремился в сторону декоративности. Его полотна – это скорее грёзы, нежели портреты или жанровые сцены.
Данте Габриэль Россетти. Леди Лилит. 1866–1868. Метрополитен-музей. Нью-Йорк. США
Центром этой поэтической живописи стал женский образ рыжеволосой загадочной колдуньи с фарфоровой кожей и зелёными глазами. Россетти превратил женщин своей жизни – Элизабет Сиддал, Джейн Моррис, Фанни Корнфорт – в вечные архетипы.
Одна из самых известных работ Россетти – «Блаженная Беатриче». Это посмертный портрет, созданный в память о любимой жене Россетти, Элизабет Сиддал. Здесь личная трагедия перекликается с мировой литературой. Беатриче – возлюбленная Данте Алигьери – изображена в момент смерти. Глаза её полузакрыты, руки бессильно опущены, на ладонь героини птица кладёт цветок мака – знака сна и смерти. Солнечные часы обозначают утекающее время, две фигуры на заднем плане: ангел любви с пылающим сердцем в руке и тёмная фигура самого Россетти. «Глядя на эту картину, важно помнить о том, что она призвана не изображать смерть, но заменять её формой транса, в состоянии которого Беатриче, словно парящая на балконе над городом, неожиданно оказывается вознесённой с Земли на Небо». (Из письма Россетти Ульяму Моррису)
Данте Габриэль Россетти. Блаженная Беатриче. 1864–1870. Британская галерея Тейт. Лондон. Англия
Колорит картины – вибрирующий, мистический: густые красные и золотистые тона подчёркивают фатальность происходящего, женщина переходит в иное пространство.
Совсем иной по настроению является «Прозерпина» (1874). Здесь Россетти обращается к мифу о Персефоне (Прозерпине), похищенной Аидом и обречённой жить в подземном царстве. В этом образе художник видит не столько мифологическую фигуру, сколько аллегорию непростой женской судьбы. Джейн Моррис, позировавшая для картины, изображена в тяжёлом зелёном одеянии, с гранатом в руках. Гранат – символ страсти и оков, плод, вкусив который Прозерпина оказалась навсегда связанной с царством Аида. За её фигурой – мрачный коридор, тьма подземелья. И лишь тонкая голубая дымка на заднем плане напоминает о мире света, как о воспоминании, утраченном, но не забытом. Её лицо задумчиво, взгляд обращён в сторону, внутрь себя.
Данте Габриэль Россетти. Прозерпина. 1874. Британская галерея Тейт. Лондон. Англия
«Прозерпина» – это исповедь самого Россетти. Джейн Моррис, замужняя женщина, остаётся для него недосягаемой: любовь, превращённая в страдание, становится подобием мифа, где он сам – Аид, а она – обречена на жизнь с нелюбимым мужчиной. Потому образ Прозерпины здесь двоится: это и героиня античного мифа, и реальная женщина, чья красота для художника стала источником личного несчастья и вместе с тем вдохновения.
Уильям Холман Хант (1827–1910) – фигура во многом противоположная Россетти. Хант олицетворял иное начало: он был убеждённым моралистом и религиозным художником. В центре его творчества всегда стояла идея картины как нравственного наставления для зрителя. Такой подход к искусству роднит его с Винсентом Ван Гогом, который тоже будет искать путь к Богу через живопись.
Родившийся в Лондоне в семье скромного торговца, Хант рано осознал свою миссию художника-проповедника. Его поиск «правды» имел двойной смысл: он касался не только художественной точности, но и духовной честности. Поэтому он столь решительно отвергал академический идеализм и каноны: искусство, по его убеждению, должно было вести к моральному очищению и духовному росту. Отсюда и характерные особенности его стиля – предельная детализация, скрупулёзность, символизм.
Женский образ в творчестве Ханта приобретает особое звучание. Чаще всего это женщина, поставленная в условия сложного нравственного выбора. Такова героиня картины «Пробудившийся стыд» (1853) – юная девушка, которая в один миг осознаёт собственное падение и с отчаянием стремится вырваться из оков греха к свету. На первый взгляд мы видим жанровую сцену: молодая женщина в модном наряде сидит на коленях у мужчины в тщательно обставленной гостиной. Но мгновение, схваченное художником, наполнено чем-то более важным: девушка внезапно вскакивает, её тело вытянуто, лицо обращено к свету, а взгляд – куда-то за пределы комнаты.
Здесь мы присутствуем при том самом моменте, который Хант назвал «пробуждением сознания». До этого девушка была любовницей, содержанкой, но вдруг в ней просыпается совесть, и этот миг художник превращает в метафору духовного прозрения. Это образ женщины, которая внезапно осознала глубину своего падения и одновременно возможность искупления. Каждая деталь полотна работает на раскрытие этой драмы. Мужчина остаётся в тени, его фигура статична, тяжела, он воплощает мир низменных удовольствий и закостенелости. Женщина же – вся устремление вверх, вся – движение. Цветовое решение усиливает драматизм: тёмные,
