главы семьи окажется под угрозой, если выяснится, что я всё это спланировал.
Я иду в свой кабинет и падаю в кресло за столом. Я измотан, но не могу заснуть. Бессонница — это недуг, с которым я живу уже девятнадцать лет, и я научился принимать свой странный режим сна. Когда я засыпаю, то могу не вставать двадцать часов подряд.
Достав из кармана ключ от запертого шкафчика позади меня, я достаю свой последний дневник и открываю его на чистой странице. Много лет назад мой психотерапевт посоветовал мне вести дневник, чтобы справиться с чувством вины и, возможно, помочь себе остановиться и заснуть. В то время я посмеялся над этой идеей, но, попробовав, не смог остановиться. С тех пор я веду дневник ежедневно. Это помогает выбросить мысли из головы и записать их на бумагу, хотя нормально спать всё ещё сложно.
Пролистывая свой текущий дневник, я был потрясен тем, что обнаружил. Каждая запись за последние две недели была посвящена только одной теме: Имоджен.
Должно быть, я писал подсознательно. Я не помню, как писал эти слова, но, перечитывая написанное, я понимаю, что она меня поглощает. Нигде не упоминается ничего, что произошло со мной за последние две недели, кроме неё.
Девятнадцать лет назад я отключил свои чувства, слишком боясь, что, если дам им волю, потеряюсь в ярости, которая пылала во мне. Поэтому я стал ледяным человеком. Контролирующим себя, хладнокровным под давлением, человеком, который сохранял улыбку в те моменты, когда оставался наедине со своими воспоминаниями.
Однако моя жена пытается вывести меня из себя, приводя к одному яростному спору за раз.
Глаза словно забиты песком, поэтому я достаю очки для чтения и надеваю их. Мысли, которые я излил на страницы, теперь стали острее, и меня снова охватывает тоска.
Если бы я был из тех, кто лжёт себе, я бы сказал, что мне нужно переспать, но дело не только в этом. Секс — это просто… секс. Приятно, это освобождение, дарящее мне несколько мгновений блаженства. Битва воли с Имоджен — нечто большее. Она грубая, захватывающая, и она заставляет меня чувствовать себя живым.
Я провожу пальцем по ушибленным костяшкам, и в груди разгорается боль. Может быть, мне удастся убедить её заботиться обо мне каждый раз, когда у меня появляются раны. То есть, пока она здесь. Обычно я позволяю порезам и синякам заживать самим, но когда обо мне заботится жена, это гораздо утешительнее.
Взяв ручку, я позволил ей скользить по странице. К тому времени, как я закончил, уже был час ночи, а я так и не приблизился к возможности заснуть. Рассвет уже скоро. Ещё несколько часов. По крайней мере, летом солнце встаёт рано. Как только светает, я отправляюсь в конюшню и катаюсь верхом. Обычно это успокаивает мой разум.
Письмо от Ричарда о конюхе лежит у меня в почтовом ящике неоткрытым. До сих пор у меня не было времени его прочитать. Я открываю письмо и нажимаю на вложение, просматривая информацию.
Уильям Эджертон, 32 года. Начал работать здесь пару месяцев назад. Все рекомендации в порядке. В его заявлении нет ничего необычного или вызывающего подозрения.
Я снимаю очки и бросаю их на стол, потирая уставшие глаза. Я прекрасно понимаю свои собственнические чувства, будь то по отношению к вещам или к людям. Возможно, моя проблема с конюхом связана не с ним, а исключительно с Имоджен. Возможно, я не собираюсь оставлять её надолго, но пока она носит мое кольцо, она моя.
Да, наверное, так и есть.
— Ну как всё прошло? — Я поднимаю взгляд и вижу, как Николас входит в мой кабинет. Он садится на стул напротив моего стола.
— Ты поздно ложишься.
— Не позже, чем ты, — говорит он.
Я киваю и вздыхаю. — Не могу уснуть.
— Неужели? Ну и как всё прошло?
— Он плакал, как ребенок, и молил о пощаде.
Николас смеётся: — Боже, как же они предсказуемы!
— Правда, брат. — Я зеваю, глаза мои слипаются, но тело никогда не контролировало мой разум. Именно он мешает мне спать.
— Сколько времени прошло на этот раз?
Я морщусь, считая дни. — Спал в среду.
Николас качает головой. — Я думал, что приезд Имоджен сможет помочь.
Мой позвоночник напрягается, но я стараюсь сдержать выражение лица. Николас знает меня слишком хорошо, и мои мысли об Имоджен — мои собственные. Я не собираюсь делиться ими с ним, как бы близки мы ни были. — С чего бы?
По его лицу пробегает волна грусти, но через секунду она исчезает. — Теперь, когда ты очистил землю от ещё одного поглотителя кислорода, может быть, ты сможешь немного отдохнуть.
— Да, возможно, — я пощипываю переносицу. — Но всегда найдётся кто-то другой, готовый занять их место.
— Вот почему мы здесь вместе. Ради Аннабель.
Его упоминание о нашей сестре переносит меня на девятнадцать лет назад. Когда мне было шестнадцать, нас с моей сестрой похитили и бросили в подвал, кишащий плесенью и крысами. Во время нашей попытки побега она сломала лодыжку, поэтому я оставил её, пообещав скоро привести помощь.
Что я и сделал. Просто недостаточно быстро, чтобы её спасти.
Мои лёгкие сжимаются, когда воспоминания вырываются из своих цепей и заполняют разум. Горе поглощало меня первые несколько лет, но как только я вышел из оцепенения, гнев взял верх. Я созвал собрание братьев, и мы все договорились о том, что хотим делать.
Вынести мусор.
Моя семья владела множеством законных предприятий, но, как и большинство членов Консорциума, у нас были и более сомнительные. Внеклассная деятельность была для меня способом уравновесить чашу весов, и я давно с этим смирился.
Мы сидим молча, потягивая бренди, которое разливает Николас. Это одна из самых замечательных черт моего брата, который ближе всего ко мне по возрасту. Он знает, когда говорить, а когда молчать.
И тут я ни с того ни с сего выпалил: — Она сводит меня с ума.
Брови Николаса приподнимаются на несколько миллиметров. — Имоджен?
— Ага.
Легкая улыбка тронула его губы. — С того момента, как я её встретил, я знал, что она тебя зацепит. Всё дело в рыжих волосах, брат. Она такая пылкая. Как думаешь, почему я выбрал Элизабет, а не Викторию?
Виктория — старшая сестра Элизабет, и обычно её выбрали бы, когда Монтегю заключили сделку с отцом, но Николас попросил сделать выбор самобытность, и отец согласился. Мой брат выбрал кроткую и спокойную Элизабет Монтегю вместо её гораздо более воинственной сестры. Это не стало для нас
