– Тебе действительно хорошо?
Сарина вздрогнула и виновато улыбнулась.
– Что?
– Я просто спросил: ты будешь по мне скучать? Ее рука крепче сжала деревянную ручку зонтика.
– Скучать?..
– Когда я уеду в Гонконг.
– А я подумала, что вы собираетесь остаться здесь еще на год.
Он покачал головой.
– Вероятно, я еще раз или два приеду в Шанхай, но большую часть времени проведу в Гонконге.
Сарина быстро отвернулась, в первый раз пожалев, что она не похожа на женщин Востока. Тогда бы ей легче удалось скрыть свои чувства.
– Во время моего последнего приезда в Гонконг я временно открыл там офис и снял несколько складов, – пояснил Дженсон. – Теперь мне предстоит найти помещение для постоянного офиса, нанять персонал, арендовать новые склады, познакомиться с местными торговцами и фермерами, получить место на причале для моего корабля и так далее. На все это нужно время, Сарина, так что у меня нет выбора. Я единственный человек, которой может всем этим заниматься.
Сарина внезапно потеряла интерес к тому, что творилось вокруг. Странная пустота заполнила ее. Появившись где-то в животе, она распространилась по всему телу. Сарина уже не ощущала ручку зонтика, которую держала в руках, онемели даже пальцы ног. К горлу подступила тошнота, и Сарина сглотнула, моля Бога, чтобы не потерять сознание. Несмотря на жаркий день, она почувствовала озноб. Будто внутри ее поселились холод и смерть.
Экипаж внезапно остановился, и Сарина чуть не упала с сиденья. Дженсон протянул ей руку, чтобы помочь вылезти, и сделал знак оглядеться. Она послушалась. То, что она увидела, напоминало пагоду: маленький домик с высокой двускатной крышей, покрытой бледно-зеленой черепицей, и оштукатуренными стенами, выкрашенными в теплый абрикосовый цвет. Крошечные оконца обрамляли белые ставни, а на подоконниках выстроились зеленые глиняные горшки с белыми азалиями. Они подошли к двери, и Сарина улыбнулась, увидев на ней затейливо нарисованного дракона и большую медную дверную ручку, расположенную точно в центре одного из его ярко-красных глаз.
Внутри стены маленького чайного домика тоже были выкрашены в абрикосовый цвет, но, не высвеченные ярким солнцем, они навевали покой. Маленькие круглые столики покрывали светло-зеленые хлопчатобумажные скатерти, а на придвинутых к ним стульях лежали зеленые подушки. В центре каждого стола стояло глубокое белое фарфоровое блюдо, наполненное дынными семечками и каштанами. Рядом – еще одно, помельче, с короткой белой восковой свечой, окруженной цветками сливы и тутовыми листьями.
За столиками группами сидели китайцы, пили чай и грызли дынные семечки. Большинство из них были заняты спокойным разговором, некоторые, откинувшись на стульях, попыхивали длинными бамбуковыми трубками или дремали, прикрывшись газетами. Один мужчина сидел на низком стульчике возле двери и считал на счетах. Когда Дженсон и Сарина проходили мимо, он с любопытством поднял голову, оглядел Сарину и вернулся к своему занятию. Не успели они усесться, как возле столика появилась молодая девушка, одетая в бледно-зеленую шелковую блузку и длинную, в складку, абрикосового цвета юбку. В руках она держала белый фарфоровый чайник. Поставив перед ними две маленькие белые чашки, она налила Сарине и Дженсону чай, затем каждому поклонилась и отошла. Но Сарина заметила, что ее взгляд задержался на Дженсоне чуть дольше, чем это было необходимо, и ответом девушке был такой же долгий взгляд. Ей это только показалось или они действительно приветствовали друг друга как люди не совсем посторонние? Сарина должна была признать, что девушка красива, и взгляды, которые они с Дженсоном послали друг другу, были взглядом красивой женщины и красивого мужчины, а не прислуги и клиента.
– Вы явно бывали здесь раньше, – заметила Сарина довольно едко, когда девушка ушла.
– Я часто прихожу сюда, – небрежно ответил Дженсон, отодвигая стул и вытягивая перед собой ноги.
Это опять ее фантазии или он бросил взгляд вслед той служанке? Сарина закусила губу.
– Мне нравится в этой чайной. Здесь тихо, – заметил Дженсон, отхлебнув чай. – К тому же нет женщин. – Он подмигнул. – Большинство других чайных в Шанхае заполнены болтливыми американками и европейками, которые пришли посплетничать, и любой мужчина в их присутствии начинает жалеть, что не пошел в бар.
– Но китаянок я здесь тоже не вижу, – заметила Сарина, оглядываясь.
– Ты не перестаешь меня изумлять, моя дорогая. – Дженсон снова заговорил важным, учительским тоном, и Сарина от злости заскрипела зубами. – Жизнь в имении Шукэна ничем не отличается от жизни в любом уголке страны. Забинтованы ноги у женщин или нет, они прикованы к дому и мужьям, как Сюе и Ли к Шукэну. Только некоторым наложницам иногда позволяется нарушить эту традицию. – Он назидательно посмотрел на нее. – Наложницам мандаринов, – уточнил он. – Как самым высокопоставленным представителям китайской знати, мандаринам полагаются спутницы, которые сопровождают их в путешествиях. Если мандарин отправляется в поездку, его жена остается дома почитать усопших предков, а наложница едет с ним. – Он сделал еще несколько глотков. – Так что, Сарина, если ты когда-нибудь решишь стать наложницей, выбирай мандарина.
Сарина со стуком поставила чашку на стол.
– Я нахожу ваши слова злыми и оскорбительными, – взорвалась она, и в глазах ее вспыхнули медные искорки. – Во Шукэн называет вас другом. Как бы он назвал вас, если бы услышал, что вы о нем говорите за его спиной?
– Не сомневаюсь, что он считает меня врагом, а тебя, моя сладкая, своей самой верной и преданной сторонницей. – Дженсон криво улыбнулся. – Какая верность, Сарина, какая безоговорочная преданность, с какой страстью произнесены эти слова!
– Да, я верна Во, – согласилась она, – и преданна. А почему бы и нет?
– Действительно, почему? – в тон спросил он. – Мне кажется, я слышу горделивые нотки в твоем голосе. Это уже не просто защита своего хозяина. Может, ты немного влюблена в Во Шукэна?
От такого предположения Сарина лишилась дара речи. Некоторое время она молча сидела, сжимая и разжимая пальцы, словно хватала что-то и сразу выпускала из рук.
– Влюблена в него? – переспросила она наконец. – Как вы могли такое подумать? В вашем извращенном мозгу любой невинный жест превращается в разврат, а самое скромное высказывание – в богохульство. В вас прячется какой-то демон, отравляющий все, что есть в вас доброго и порядочного. Мой отец учил меня сострадать больным и увечным, и мне кажется, что вы больной и увечный одновременно. Мне жаль вас, Дженсон, искренне жаль.
Лицо Дженсона потемнело.
