и сорвете мне выпуск истребителя. А это сейчас — абсолютнейший приоритет! Поликарпов сейчас практически свободен. Именно поэтому заказ и отдан ему. Конечно, тяжелые машины — это не его профиль. Но и не ваш тоже.
Яковлев попытался было открыть рот для возражения, но я обрубил дискуссию приказным тоном:
— Решение принято окончательно. Сосредоточьтесь на порученном вам партией деле. Занимайтесь своим истребителем. Учитесь. Вам предоставлена блестящая возможность — работать рядом с выдающимися советскими авиаконструкторами. И, пожалуйста, товарищ Яковлев — больше не задавайте мне таких странных вопросов!
Последние слова я прочти прорычал. Конструктор побледнел. Его гордость явно была уязвлена, но спорить с прямым начальством он не решился.
— Извините, Леонид Ильич. Разрешите идти? — сухо, сквозь зубы выдавил он.
— Идите.
Яковлев развернулся и быстро вышел из зала. Глядя ему вслед, я физически чувствовал возникшее между нами тяжелое, мрачное отчуждение. Он ушел недовольным, затаив глубокую обиду. Нда… С ним еще будут проблемы. Самое главное — не позволять ему выйти на Сталина. А то он, пожалуй, наворочает, задвинув талантливых конструкторов и пропихивая свои, не всегда удачные конструкции. Придется его осаживать, в том числе идя на конфликт. Но это, увы, абсолютно неизбежная плата за удержание контроля над авиапромышленностью и за мое собственное политическое будущее.
* * *
Прошло несколько дней. Если в авиационных КБ кипела созидательная работа, то в высоких политических кабинетах сгущались грозовые тучи. Следствие по делу о заговоре Ягоды стремительно набирало ход. Политбюро то и дело собиралось на закрытые обсуждения этих дел, и вскоре в кулуарах начался серьезный разговор о масштабной реформе спецслужб.
Дело в том, что Николай Ежов в результате наших с Аграновым интриг оказался выброшен с вершин власти. А ведь именно он до недавнего времени от лица ЦК курировал спецслужбы и кадры! Получалось, что могущественный НКВД, кроме верхушки руководства, внезапно лишился и своего главного партийного куратора. Вся правоохранительная и карательная система оказалась критически разбалансирована — многие начальники управлений в самом НКВД тоже оказались под следствием. На самом верху встал вопрос о том, что всю эту структуру нужно немедленно перетрясти и ввести новую, жесткую систему контроля.
Однажды вечером меня вызвали в Кремль, в кабинет Сталина.
Вождь выглядел хмурым и озабоченным. Он долго, тяжелым, размеренным шагом ходил по кабинету, молча курил свою знаменитую трубку, и лишь затем остановился напротив меня.
— Нам надо установить крепкий контроль за органами, — произнес он, пронзительно глядя мне в глаза. — Вы тот, кто сможет навести там порядок.
Предчувствуя неладное, я внутренне напрягся.
— Есть мнение, что вы должны занять пост секретаря ЦК, стать председателем Комиссии партийного контроля и взять на себя кураторство над органами госбезопасности, — ровным голосом закончил Сталин.
Кровь отхлынула от лица. По сути, Сталин предлагал мне занять место Ежова! Я — инженер, технократ, строитель заводов и самолетов. И совершенно не собирался лезть в эту кровавую мясорубку и становиться главным инквизитором страны. Во-первых, это очень опасные игры. Во-вторых, мне совершенно некогда: технические вопросы, поглощали меня с головой. А если учесть еще и планы вплотную заняться положением дел в РККА…. В общем, некогда мне репрессии разводить.
Нужно было срочно найти веский аргумент, чтобы отвести от себя эту чашу, но так, чтобы не вызвать подозрений в трусости или нежелании выполнять партийный долг.
— Товарищ Сталин… — я искренне удивился, стараясь подобрать слова. — Но ведь КПК сейчас возглавляет Лазарь Моисеевич Каганович. Разве он просил освободить его от этого поста?
Мой осторожный вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Сталин вдруг покраснел от гнева.
— Нэт. Нэ просил, — резко, с сильным грузинским акцентом бросил он. — Но разве это дэло, что инженэр разоблачает масштабный заговор, а председатель КПК нэ сном нэ духом про него нэ знает?
Вождь раздраженно махнул рукой, словно отсекая невидимую преграду.
— Это черти что. Лазарь мышей нэ ловит. Гнать его с этого поста!
В кабинете повисла тяжелая пауза. В очередной раз я заметил, что Сталин может очень жестко и безжалостно «приложить» даже самых близких и преданных товарищей. Каганович был и оставался одним из его вернейших соратников, но стоило тому оступиться, проявить некомпетентность, дать слабину — и вождь был готов снести его без малейших колебаний.
Это была особенность его характера — довольно неприятная, пугающая, но, возможно, абсолютно необходимая для удержания власти в нашей гигантской, бурлящей стране.
И сейчас этот безжалостный взгляд требовал ответа от меня.
В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Колючий взгляд вождя требовал ответа, и я понимал, что сейчас иду по лезвию бритвы.
Стоя навытяжку, я лихорадочно соображал. В партии не принято отказываться от поручений; действует негласный, но железный принцип: «куда партия пошлет, туда и надо идти». Ответить прямым отказом — значит проявить политическую близорукость или, что еще хуже, трусость. К тому же, я совершенно не хотел лезть в карательную систему и усугублять отношения с Кагановичем. Нужно было отступить виртуозно и тактично.
— Товарищ Сталин, — дипломатичным тоном начал я. — Глубоко признателен за такое высокое доверие. Но прошу вас учесть один факт. Все-таки я инженер, техник. На мне сейчас завязаны критически важные проекты по линии конструирования. Новые скоростные истребители, перевооружение авиации на крупный калибр, бронетехника. Если я сейчас с головой уйду в чистки системы НКВД, а затем и всего партийного аппарата, мы сорвем сроки перевооружения армии. Именно за чертежной доской и в цехах я могу принести наибольшую пользу партии и стране.
Сталин перестал раскуривать трубку. Он слушал внимательно.
— Что же касается контроля над органами… — осторожно продолжил я. — Я считаю, что контроль над такой сложной, важной и опасной машиной должен быть раздробленным. Нельзя отдавать его в одни руки. За НКВД должны присматривать несколько независимых глаз, и Комиссия партийного контроля — лишь одни из них. Но я — технократ. У меня нет должного авторитета в партии, чтобы занять такой пост. Там может быть только один человек.
— Кто? — коротко бросил Сталин.
— Товарищ Киров. Он пользуется огромным уважением народа, партии и военных. Он талантливый организатор и сможет все наладить.
Сталин снова зашагал по кабинету, обдумывая предложенную комбинацию. — Но у Кирова много обязанностей в Ленинграде. Сможет ли он сочетать их с работой в КПК?
— Думаю, да. Если дать ему хорошего, энергичного заместителя.
— Кто это может быть?
— Товарищ Мехлис.
Произнося это имя, я внутренне усмехнулся. Лев Мехлис
