предложении крылась своя логика. Сосредоточение лучших конструкторских кадров и опытных баз в Москве, в едином научно-производственном кулаке, действительно давало неоспоримые плюсы в скорости разработки. Да и аэродинамические трубы мы строим рядом, в Подмосковье… Ну а главное — мне была критически нужна подпись и полномасштабная поддержка Ильюшина для проталкивания этой революции на самом верху. Если он будет лично заинтересован в успехе дела — мы свернем горы.
— Принимается, Сергей Владимирович, — я твердо кивнул, признавая его право на эту долю пирога. — Завод имени Менжинского станет базой ЦКБ-2. Концентрация кадров в столице пойдет проекту только на пользу.
Я взял со стола заранее подготовленный документ и прямо на трибуне, чернильной ручкой, внес поправку, вычеркнув Воронеж и вписав завод № 39.
— В таком случае, я выношу на ваше утверждение проект итоговой резолюции-обращения к Центральному Комитету, — я поднял бумагу над головой. — Послушайте формулировку. «Как единственно возможный путь для безусловного и скорейшего выполнения личного указания товарища Сталина по созданию первоклассного скоростного флота, Конференция просит ЦК партии передать указанные заводы…» и так далее.
Это был идеальный политический щит. Возразить против «выполнения личного указания вождя» не решился бы ни один самоубийца.
Голосование делегатов конференции выявило небольшое преимущество «реформаторов». После закрытия официальной части к столу президиума выстроилась очередь. Под резолюцией с готовностью, чувствуя свой исторический шанс, ставили размашистые подписи все «тяжеловесы»: Туполев, Поликарпов, Ильюшин, Яковлев.
Когда зал опустел, я остался один на один с пухлой красной папкой. Ну что же, это несомненный успех. Большая часть моих технологических предложений была принята к неукоснительному исполнению. С такой бумагой можно было брать штурмом любую бюрократическую крепость. Но я прекрасно понимал: легкая часть работы закончена. Впереди меня ждал самый страшный этап —предстояло войти в кабинет Сталина и убедить его вычеркнуть два авиационных гиганта из списков предприятий валового выпуска.
* * *
Красная папка с резолюцией авиаконструкторов жгла мне руки целую неделю. Вопрос с передачей заводов застопорился, едва начавшись.
Следующие две недели были потрачены на подготовку визита к Сталину. Авиаконструкторы — это хорошо, но они — люди заинтересованные. Надо было получить поддержку еще и руководителей промышленности.
Мне удалось заручиться поддержкой Серго Орджоникидзе. Что касается Георгия Маленкова, курирующего в ЦК кадры и промышленность, то здесь все было сложнее. Этот осторожный и умный аппаратчик вник в суть проблемы и согласился, что без опытных баз мы не получим новых самолетов. Мы с ним договорились о совместных действиях. Но даже его веса оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.
Возражали, разумеется, директора авиазаводов, ссылаясь на падение производства. А Сталин маниакально, очень болезненно относился к любому сокращению объемов производства самолетов, особенно истребителей. Изъять два завода из плана означало недосчитаться сотен машин в годовом отчете. Маленков прямо сказал, что в лоб эту стену не пробить — вождь не примет документ, а мы, возможно, лишимся постов.
Наконец, я решил пойти ва-банк. Действовать в лоб было самоубийством, поэтому я подготовил для вождя совершенно другой доклад.
В ближайший день я напросился к Сталину с докладом о положении дел в танковой промышленности. Благо тут было, чем похвалиться: проблемы с гусеницами окончательно ушли в прошлое, был доведен до ума модернизированный вариант танка Т-28. Ну а кроме того, стоило заикнуться и о танках нового поколения.
После той истории с Ягодой Сталин принимал меня практически беспрепятственно. Достаточно было набрать Поскребышева и уточнить, свободен ли Вождь, нет ли у него посетителей. И вот, я явился с папкой о конструировании бронетехники, в которую положил то самое обращение авиаконструкторов.
В кремлевском кабинете стояла привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь легким скрипом сапог и тихим потрескиванием табака в трубке. Сталин, по привычке, ходил по кабинету, а я, стоя у стола, докладывал о первых серьезных успехах, бессовестно связывая его организацией Технической Инспекции.
— … Таким образом, товарищ Сталин, вопрос со средними танками сдвинулся с мертвой точки. Вопрос с ресурсом гусениц решен окончательно и бесповоротно. Больше никаких колесно-гусеничных чудищ: будем делать нормальные, классические танки. Нам удалось успешно испытать и наладить выпуск модернизированного Т-28М. Кроме Ленинграда, мы перенесли и налаживаем его производство на Сормовском заводе.
Сталин одобрительно кивнул, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола.
— В чем отличиэ от старой машини? — поинтересовался он.
— Танк стал гораздо технологичнее. Мы укоротили корпус по сравнению с оригиналом и полностью лишили его бесполезных пулеметных башенок. Это сэкономило массу, упростило производство и повысило надежность ходовой части. Войска получат крепкую, рабочую машину.
— Это харошиэ новости, товарищ инженэр, — вождь остановился и чуть заметно улыбнулся. — Танки нам очень нужны. В Сормово — молодцы. Что-то еще?
— Да, товарищ Сталин. Т-28М — это хорошая, крепкая машина, но это день сегодняшний. А нам надо уже срочно искать замену легкому Т-26 и самому Т-28М. То есть, приступать к разработке танков совершенно нового поколения — и легкого, и среднего. Машин с мощным противоснарядным бронированием и принципиально иной ходовой частью.
Сталин задумчиво попыхтел трубкой, обдумывая услышанное. — Харошо. Мысль вэрная. Разработка новой тэхники — дэло нужное. Но ви — инженэр. А воевать на этих танках будут наши командиры. Соберитэ пожелания воэнных. Узнайтэ, как они видят эти машини на полэ боя, какиэ у них трэбования. А потом ужэ садитэсь за чэртэжи.
— Слушаюсь, товарищ Сталин. Обязательно изучу взгляды военных на этот счет.
Закрыв свою рабочую папку, щелкнув замком портфеля, я уже было сделал шаг к выходу, всем своим видом показывая, что доклад по основной повестке окончен. И уже у самых дверей, словно вспомнив о досадной, но не слишком значительной мелочи, обернулся.
— Но, товарищ Сталин, вот еще, по поводу нашего нового скоростного истребителя…
Вождь, уже собиравшийся сесть за бумаги, мгновенно замер. Авиация была его любимым детищем. Он вынул трубку изо рта и тяжело посмотрел на меня.
— Что с истрэбителэм? — переспросил он, и в его голосе отчетливо прорезался грузинский акцент — знак того что Сталин крайне взволнован.
Выдержив паузу, я виновато развел руками.
— Истребитель, товарищ Сталин, катастрофически запаздывает.
Сталин медленно подошел ко мне. Взгляд его колючих глаз не сулил ничего хорошего.
— Почэму запаздываэт? Ви жэ сами докладывали, что проэкт пэрспэктивный! Кто срывает сроки? Врэдитэли?
— Хуже, товарищ Сталин. Система, — я достал из портфеля ту самую красную папку. — Истребитель запаздывает потому, что в прямом подчинении наших авиаконструкторов до сих пор нет нормальной производственной базы. Они ютятся в
