фар.
Я тронул Коула за плечо. Он проснулся мгновенно, рука дернулась к кобуре, глаза открылись.
— Слышу, — сказал он.
Рокот приближался. Я поднял бинокль, ту же опустил, бесполезно, темнота сплошная.
Потом заметил движение. Силуэт, чернее ночи, проступил на фоне далеких огней рефрижераторного склада за пустырем.
Грузовик. Большой, с цистерной на раме. Кабина это характерный профиль «Мэка» серии Р, бульдожий нос, высокая крыша.
На борту цистерны буквы, не различимые в темноте, но я знал, что это надпись «Агилера Хаулинг».
Грузовик остановился у края пустыря, метрах в пятидесяти от западного забора. Дизель продолжал работать, тихо, на холостых, но фары не включились.
Прошла минута. Две. Дверь кабины открылась, вышел человек. Темный силуэт, среднего роста, каска, рабочий комбинезон. В руках что-то длинное, гибкое, наверняка шланг.
Человек прошел к забору. Остановился у того места, где по ту сторону рабицы находилась горловина. Наклонился. Я услышал металлический скрежет, он сдвинул крышку люка.
Коул достал рацию. Нажал кнопку передачи, три коротких щелчка, условный сигнал для Остермана, дежурившего на дороге в полумиле к югу, на случай если грузовик попытается уехать.
Три щелчка в ответ. Остерман на месте.
Человек у забора возился с горловиной минут пять. Потом выпрямился, вернулся к грузовику и подсоединил шланг к вентилю на нижней части цистерны.
Протянул другой конец шланга к горловине, длины хватило, двухдюймовый армированный резиновый шланг, стандартный для перекачки жидкостей. Нагнулся к горловине снова.
И включил насос.
Низкий, ровный, вибрирующий гул заполнил ночь. Не громкий, но ощутимый, как сердцебиение большой машины.
Нефть пошла из подземной цистерны через шланг в автоцистерну «Мэка». Я видел, как шланг на земле чуть вздрогнул, натянулся, когда по нему пошла жидкость.
— Двадцать минут, — прошептал Коул. — По плану, три тысячи галлонов за двадцать минут.
— Берем после того, как он закончит. С полной цистерной.
— С поличным.
— Да.
Двадцать минут. Самые длинные двадцать минут в Хьюстоне.
Насос гудел. Шланг подрагивал. Человек в каске стоял у горловины, контролировал поток, иногда наклоняясь и проверяя соединение. Он делал это не первый раз, движения точные, уверенные, без суеты.
Через восемнадцать минут гул насоса изменился, тон стал выше. Пошел подсос воздуха, цистерна-накопитель почти пуста.
Человек выключил насос. Тишина вернулась, звенящая, оглушительная после монотонного гула.
Он отсоединил шланг от горловины, свернул, бросил в кузовной отсек за цистерной. Нагнулся к крышке люка, закрыл его и провернул.
Выпрямился. Вытер руки о штанины комбинезона.
Пошел к кабине.
— Сейчас, — сказал я.
Коул завел двигатель. «Форд» дернулся, фары вспыхнули, сразу четыре, ближний и дальний свет, галогенные. Луч ударил по пустырю, по грузовику, по человеку, застывшему на полшаге к кабине. Я нажал кнопку рации:
— Остерман, дорога перекрыта?
— Перекрыта. Стою поперек.
Коул вывернул «Форд» из-за кустов, по кочкам, гравию и строительному мусору, подвеска загрохотала, камень ударил в днище, и выехал на ровный участок пустыря. Я открыл дверь на ходу, выпрыгнул, когда машина остановилась в тридцати футах от грузовика.
«Смит-Вессон» из кобуры, в руке, ствол вниз. Коул очутился с другой стороны, «Кольт».45 в правой, фонарь «Мэглайт» в левой, луч на человеке.
— ФБР! Не двигаться! Руки вверх!
Человек стоял у дверцы кабины. Молодой, лет двадцати восьми, двадцати девяти.
Смуглый, черные волосы под желтой каской, лицо гладкое, без усов, с широкими скулами. Синий рабочий комбинезон, с нашивкой «Агилера Хаулинг» на нагрудном кармане.
Руки в нефти по локти, черные, блестящие в свете фонаря. На земле вокруг ботинок темные пятна, от нефти, капавшей со шланга. Тяжелый, густой запах сырой нефти ударил в ноздри.
Он посмотрел на меня, на Коула. на «Смит-Вессон» в моей руке. Потом оглянулся на грузовик за спиной, с тремя тысячами галлонов краденой нефти в цистерне.
Медленно поднял руки. Нефть потекла по предплечьям, с локтей, капли упали на гравий.
— Федеральное бюро расследований, — повторил я. — У меня ордер на арест и обыск транспортного средства. Ваше имя?
Тишина. Сверчки. Далекий гул хайвэя.
— Пабло Ромеро, — наконец сказал он.
Голос ровный, без дрожи. Акцент мексиканский, легкий, но заметный.
— Мистер Ромеро, вы задержаны по обвинению в хищении нефти с федерально лицензированного объекта, мошенничестве с документами и нарушении условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам судом.
Ромеро слушал. Лицо неподвижное, как маска. Нефть на руках блестела.
— Вы понимаете меня?
— Да.
Коул подошел к нему и надел наручники, запястья скользкие от нефти, стальные браслеты щелкнули с усилием. Ромеро не сопротивлялся. Стоял, руки за спиной, и смотрел прямо перед собой.
Я открыл дверь кабины «Мэка». Внутри стандартная кабина грузовика, виниловое сиденье, руль, приборная панель, пепельница с окурками, пустая банка «Кока-Колы» на полу, радио, настроенное на мексиканскую станцию.
На пассажирском сиденье бумажный пакет из продуктового магазина «Рэндоллс». Я открыл, внутри пачка долларовых купюр, перевязанная резинкой. На глаз тысячи две-три.
В бардачке накладная: «Вывоз промышленных отходов. Заказчик: Диккерт Р.» Знакомая подпись.
Я вытащил накладную двумя пальцами, за край, положил в прозрачный пластиковый пакет для улик. Опечатал.
Коул посадил Ромеро на заднее сиденье «Форда». Ромеро сел молча, прислонился к спинке, закрыл глаза.
Нефть с комбинезона впиталась в обивку, Коул потом сказал, что запах не выветрится до конца года.
Я подошел к цистерне грузовика. Стальная, овальная, литров на двенадцать тысяч, то есть три тысячи галлонов. На боку белая надпись «Агилера Хаулинг» и ниже, мельче: «Промышленные химические отходы.»
Я открутил смотровой лючок на верхней части цистерны. Внутри черная жидкость, тяжелая, густая, с радужной пленкой на поверхности.
Сырая нефть. Запах ударил в ноздри, концентрированный, как в закрытом резервуаре, и я отступил на шаг, прикрыв нос тыльной стороной руки.
Три тысячи галлонов. По три с половиной доллара за баррель, десять с половиной тысяч долларов оптовой стоимости, стоящих в стальной бочке посреди хьюстонского пустыря в два часа ночи. Ради этих денег убили человека, проработавшего на терминале двадцать лет.
Остерман подъехал на «Шевроле» молодой, лет тридцати, стриженный коротко, в клетчатой рубашке, «Смит-Вессон» на поясе. Кивнул мне, посмотрел на грузовик, на лужу нефти у горловины и на Ромеро, сидящего в машине.
— Нужен эвакуатор для грузовика, — сказал Коул. — Вызови через отделение. Пусть отгонят на штрафную стоянку ФБР. Опечатать, не трогать и не открывать.
Остерман кивнул и пошел к рации.
Я достал из кармана монету, десять центов, и пошел к телефонной будке на углу хайвэя, в двухстах
