столетий. Так почему же эпидемий не становится больше? И не просто больше, а гораздо больше? Говоря о ВИЧ, Тимберг и Гальперин объясняют:
«Чтобы выполнить свою грозную миссию, вирус нуждался в месте, которого прежде не видели в Центральной Африке, но которое развивалось в самом сердце региона – большом, процветающем, суматошном месте, переполненном людьми и энергией, где среди буйства новой коммерции старые правила отступали на задний план». Короче говоря, для этого нужен город.
«По нашим прогнозам, от 1 [миллиона] до 7 миллионов человек в год фактически заражаются коронавирусами летучих мышей», – говорит Питер Дасзак. Далее он отмечает: «Но лишь изредка случается, что этот невезучий человек приходит на рынок и заражает других. Или заражённое животное, например, попадает в продажу». Для того чтобы вирус стал полноценной пандемией, он должен попасть в городскую среду. COVID‑19 прекрасно иллюстрирует этот принцип. Вспоминая историю распространения заболевания в Соединённых Штатах, мы вспоминаем Нью-Йорк, его многолюдные улицы и переполненное круглосуточное метро. Именно этот город и стал крупнейшим эпицентром инфекции.
Разумеется, речь идёт не только о Нью-Йорке. Скопление людей в разных городах неизменно способствует распространению болезней. Внутригородские и межгородские связи всегда являлись брешью в защите от заражения. Когда во второй половине девятнадцатого века города соединились железными дорогами и телеграфом, это стало предвестником новой эры – как для людей, так и для болезней. В конце 1889 года, когда о вспышке гриппа впервые сообщили в Санкт-Петербурге, Россия, новости распространились по Европе с помощью телеграмм [7]. Сначала газетные сообщения вызвали скорее любопытство, чем беспокойство. Лондонцы прочитали в The Times статью о том, что болезнь окажется не более чем академической диковинкой. Газета объясняла, что новые случаи заболевания вызовут у патологоанатомов «живейший интерес», сродни тому, какой испытывает охотник за редкой дичью или археолог, обнаруживающий египетские мумии. Но уже в ближайшем будущем жители городов с нарастающим ужасом читали о том, как смертельная зараза пронеслась по мегаполисам европейского континента и в конечном итоге достигла Лондона и других населённых пунктов. В мире взаимосвязанных городов, соединённых железными дорогами и паровым двигателем, вирус обогнул земной шар всего за четыре месяца. В наши дни широко распространённые авиаперевозки в сочетании с повышенной плотностью городской застройки превращают города в магнит для болезней. Первоначально COVID‑19 вспыхнул в крупных населённых пунктах, неизвестных большинству жителей Запада – Ухань, Тэгу, Кум, – но вскоре вирус поразил и более близкие территории, захлестнув Милан, Лондон и Нью-Йорк.
К апрелю 2020 года многие из самых гламурных городов мира превратились в осколки своих былых обличий. Париж с его симпатичными кафе, выстроившимися вдоль пустых тротуаров, выглядел, как съёмочная площадка. Даже после локдауна город не торопился возвращаться к нормальной жизни. До пандемии каждый парижский пригородный поезд перевозил около 2600 пассажиров, а после COVID это число сократилось до 700 в результате введения новых правил социального дистанцирования. Процесс разделения людей в городах, особенно в часы пик и в общественном транспорте, оказался чрезвычайно сложным. Энергия и синергия людей, прижимающихся друг к другу, исчезла. Исчезла и спонтанность городской жизни. Лондон частично возобновил работу в июле, но впечатления от посещения пабов, должно быть, изменились, поскольку перед тем, как подать вам пинту пива, бармен записывал ваше имя и номер телефона – для возможного тестирования и отслеживания Национальной службой здравоохранения. Некоторые крупные города Азии прибегают к ещё более навязчивому мониторингу с использованием смартфонов. Пользователи, установившие приложение правительства Сингапура, получают предупреждения, если данные Bluetooth указывают на контакт с человеком с положительным результатом на COVID. Затем приложение предлагает потенциально инфицированному человеку пройти тестирование. В то же время пандемия разорила множество ресторанов, театров, галерей, баров, концертных площадок и магазинов розничной торговли, лишив города большинства главных развлечений.
Поскольку никто не знал, когда всё вернётся на круги своя, многие жители городов делали то, что происходило на протяжении всей истории человечества при столкновении с болезнью – бежали. Некоторые отправлялись в длительные поездки к родственникам и друзьям. Другие, особенно те, у кого были средства, переезжали в загородные дома, арендовали или даже покупали их. Анализ данных смартфонов показал, что в период с 1 марта по 1 мая из Нью-Йорка переехали 420 000 человек. В таких богатых районах, как Верхний Ист-Сайд, Вест-Виллидж и Сохо, численность населения сократилась на 40 % и более. Дистанционная работа позволила реализовать такой план, но по большей части только профессионалам. В городах Калифорнии наблюдается аналогичный отток населения: генеральный директор Facebook [8] Марк Цукерберг отметил, что после пандемии три четверти его сотрудников проявили определённый интерес к переезду. Отчёты из Франции свидетельствуют о схожей тенденции: парижане уезжают в провинцию. При этом жители загородных районов с подозрением относятся к незваным и потенциально инфицированным гостям.
Испокон веков городские жители покидали свои дома в периоды бедствий. В четырнадцатом веке бубонная чума обрушилась на Флоренцию, убив, по некоторым оценкам, более половины населения города. Джованни Боккаччо в своём сборнике рассказов «Декамерон» дал удивительно актуальный совет: бежать из города, уединиться с друзьями, собираться с ними по вечерам, есть, пить и рассказывать истории (некое подобие Netflix). И всё же этот отток людей оказался временным. Города в конечном счёте ожили. После этой самой страшной чумы в истории человечества итальянские города-государства, прежде всего Флоренция, вошли в эпоху Возрождения.
Зачастую крупные города выходили из катастрофы окрепшими. При взгляде на Лондон 1666 года наблюдатель решил бы, что год выдался поистине суровым: город был дважды разрушен, сначала чумой, а затем Великим пожаром. Десятки тысяч людей умерли от болезней, а 80 % территории превратилось в груды дымящихся обломков. Казалось, что это конец. Впрочем, известия о кончине Лондона были, надо сказать, сильно преувеличены. На самом деле в том году в Англии произошла последняя вспышка чумы. В итоге, что очень важно, лондонцы решили отстроить всё заново, но намного лучше. Старый город, преимущественно деревянный, мог вспыхнуть в любой момент. Новый же город возводился из кирпича и камня. Лондон, каким мы его знаем сегодня, поистине восстал из пепла.
Журналист Клэй Дженкинсон обращает внимание на пример Нового Света, где наблюдалась тенденция объявлять о смерти городов. В 1793 году, когда Филадельфия являлась ведущим центром Америки, столицей страны и самым густонаселённым городом, она пережила страшную эпидемию жёлтой лихорадки, которая буквально уничтожила население, убив 5000 из 50 000. Государственный секретарь Томас Джефферсон, который всегда недолюбливал центральные районы, жил на окраине и продолжал ездить на работу на общественном транспорте. «Большинство бедствий служат средством достижения некоторого блага, – писал он позднее. – Жёлтая лихорадка, к примеру, воспрепятствует
